Сейчас в Панеме
04.03.3014 - 14.03.3014
CPTL +6°C
D1-13 +3°C
sunny & windy
Первое солнце и сильный ветер
Новости Панема
5 января - после краткой болезни символа, съёмочная группа возвращается в Капитолий, чтобы продолжить работу над съёмками агитационных видео, особо важных сейчас. Кашмире предстоит работать в одиночку, Кристиан до сих пор остаётся в Пятом дистрикте. Вместе с телевизионщиками возвращается в столицу и Бальдер Кейн, завершивший работу над созданием ловушек во Втором дистрикте.

1 января - Китнисс Эвердин, Пит Мелларк и другие члены съёмочной группы оказались под завалом, президент Тринадцатого дистрикта, Альма Койн, едва успевает спастись бегством в компании Бити Литье и Блеска Фрайзера. План по удержанию в плену капитолийского символа и попытке захвата генерала, провален. Гектор клерик, чудом избежав смерти после встречи со своей дочерью Ангероной, предлагает солдатам обеих армий рискованный план. Оставаясь номинально под властью Капитолия, Пятый превращается в экспериментальную резервацию по объединению обеих армий. Президенты обеих сторон не в курсе такого поворота событий.

31 декабря - Альма Койн прилетает в дистрикт Пять, получив от Аарона Левия и Блеска Фрайзера сообщение о пленении капитолийского символа. План по выманиванию генерала Клерика входит в финальную стадию. Единственное, чего не знает президент Тринадцатого - Гектор уже давно готов к наступлению.


22 декабря - Альма Койн вызывает к себе капитана авиации Аарона Левия и Блеска Фрайзера, брата капитолийского символа. Президент Тринадцатого даёт им особое задание - похитить Кашмиру Фрайзер, чтобы использовать её, как приманку для Гектора Клерика.


14 декабря - повстанцы во главе с Китнисс, Гейлом и даже почувствовавшим себя несколько лучше Питом Мелларком летят в Двенадцатый дистрикт, снимать очередное промо на его развалинах. Их цель - показать Панему, какая участь на самом деле ждёт противников капитолийского режима.


12 декабря - первые же эфиры капитолийской пропаганды вызывают волнение среди повстанцев. Людям хочется верить в возможность мира. Альма Койн в Тринадцатом дистрикте собирает экстренное собрание с целью обсуждения дальнейшей военной тактики. Всё ещё осложнённой побегом экс-генерала Клерика.


6 декабря - повстанцы заявляют о себе! Прорвав телевизионный эфир Капитолия прямо во время торжественного ужина президента Сноу, Альма Койн обращается к Панему с речью от лица всех повстанцев. Граждане Панема наконец видят промо ролик повстанцев из Восьмого дистрикта.


1 декабря - в дистрикте 13 большой праздник - День Великого Воскрешения. Самый важный праздник в жизни каждого повстанца из д-13. На эту дату дистрикты - 11, 10, 9, 8, 7, 5, 4, 3 контролируются повстанцами. Все чувствуют надежду, несмотря на то, что бывший Генерал Армии д-13 - важная фигура на доске революции - отчего-то переметнулся на сторону белых.


23 ноября - часть жителей в Тринадцатом всё ещё трудится на разборах завалов в дистрикте. Китнисс Эвердин, Финник Одейр, съёмочная группа и отряд специального назначения отправляются в Восьмой дистрикт на съёмку агитационных видео. Война с Капитолием ведётся всеми доступными способами, однако предсказать невозможно не только её исход, но и окончание отдельных операций.


13 ноября - патриотическая лекция Альмы Койн прервана бомбёжкой капитолийских планолётов. Тринадцатый несгибаем, хотя бомбы повредили некоторые объекты в дистрикте. Сопротивление продолжается.

31 октября Тринадцатый дистрикт совершил свою главную победу - второй раз разрушил арену квартальной бойни и явил Панему выжившую Китнисс Эвердин. Революция началась!

THG: ALTERA

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » THG: ALTERA » Callida junctura » that's the real me


that's the real me

Сообщений 101 страница 120 из 144

101

Регине не нравятся разговоры о Сойке, ей кажется, она кликает беду. И теперь, по возвращении Аврелия из Капитолия и после его слов, я хорошо понимаю, о чем говорил Грег, и то, что Регине кажется завинчиванием гаек, для меня выглядит иначе. У власти начинается несварение. Сойка стала костью против горла, но убрать с глаз всеобщую любимицу не так-то просто даже треклятому Сноу.

Мы не говорим с Региной о Китнисс или вообще обо всем, что ее касается. Не хочу, чтобы она тревожилась, чтобы знала, как постепенно мы с Аврелием все больше погрязаем в этом. Теперь нельзя собираться большими компаниями, кроме тех митингов, на которые нас сгоняют как скот, и президент льет в уши пропаганду мира и нерушимости Панема. Но и тогда в толпе легче затеряться, и мало кто уследит, как один из наших прибивает к столбу, у которого накануне высекли за крамолу одного паренька, в чем свисте миротворцы услышали тональность песни Сойки, клочок бумаги с рисунком пересмешницы.

Теперь надзор за всеми нами усилен, нас периодически шмоняют прямо на улице, если мы выглядим как-то подозрительно или просто приходимся не по душе. Мы все как будто на гребаной пороховой бочке.

Зато за всем этим происходят и приятные вещи. Однажды Аврелий таки сдергивает завесу тайны со своей подруги. Это Лив, дочка главного инженера станций. Он лично приводит ее познакомиться с Региной, потому что они знакомы между делом, а теперь все иначе. Знаю, что отец Лив в курсе романа своей дочери, но, хотя восторга и не питает, не прячет дочку. А я вообще не лезу к ним. Лив красивая девчонка, малой давненько по ней сох, так чего бы и не погулять?
- Теперь ты спокойна, что это не Китнисс Эвердин? - смеюсь я, глядя на жену.

И все бы ничего, если бы однажды меня не выдергивают с новостью, от которой у меня волосы стоят дыбом. Лив прибегает в дом и кричит меня. Ее послала Мэг рассказать, что мою жену забрали миротворцы, что она сцепилась с Андреа до драки, и обе теперь в камере. Что, блядь?!

Льет дождь, и я вымокаю, пока добираюсь до Дворца правосудия. Камеры расположены тут же, и я битый час обиваю порог, выматывая терпение капитана миротворцев. Прежде было бы проще договорится, хотя он всегда был дерьмом, но сейчас...
- Капитан, ну послушай, в чем она виновата?
- Она нарушила порядок.
- Какой? Ну подрались бабы, бывает. Ладно бы мужики - тут бы сразу большая потасовка завязалась, но уж эти-то... - чертов сучара не впускает, и я вишу на прутьях ворот. Мэг со мной, переминается с ноги на ногу.
- Она нарушила порядок.
- Капитан, она меня приревновала. Ну дурочка. Врезала сопернице. Отпусти их. Моя жена ревнивая, а Андреа... Ну ты сам знаешь, что случилось. Они, в конце концов, не диверсантки.
И таки я доканываю его, что меня впускают и провожают к Регине. На мгновение я задерживаюсь у двери Андреа, я вижу, как она лежит, свернувшись клубком на койке. Боги, неужели все так далеко зашло с нею? А как же ее малой? Сколько ему? Семь?

Я вхожу к Регине. Она сидит на нарах, забравшись с ногами, как на жердочке. Лицо у нее все исцарапано, а волосы растрепаны. Одежда в грязи. Мы сейчас уйдем, а Мэг заберет Андреа. Они с женщинами взяли ее на поруки, так что беспокоиться о ней мне не придется. Им можно доверять.

- Идем домой, - подаю ей руку, помогая встать. Я не распекаю ее на ходу, мы молчим. Рассказывать мне ничего не нужно - все в красках донесли и слово в слово. И если прежде я боялся, что сталось с Региной, то под этим мелким моросящим дождем я начинаю остывать, и раздражаться. Раздражаться, что Регина повелась, что дала Андреа повод продолжать.
Аврелий встречает нас, но я неожиданно для себя рявкаю, чтобы он пошел к себе. Когда бы в другой раз он выступил, что прошли те времена, когда я мог давать ему по шее, но отчего-то сейчас выполняет мои слова.

- Ты о чем думала, а?! - разворачиваюсь к Регине. - Ты, что, спятила, да? Решили сыграть в базарную бабу?! Что, блядь, за куриные бои, а?! Она больна, Регина! А ты?!

Боги, я думал, они ее высекут... Могли ведь высечь. Обоих. Просто в назидание. Боги... Умываю лицо ладонями, а они дрожат. Честное слово, так и хочется дать моей жене подзатыльник, чтобы впредь неповадно было... Дурочка, какая же дурочка.

....

+1

102

Я сижу и жду какого-то приговора, когда Нерон вдруг приходит. Несмотря ни на что, я рада его видеть, правда взгляд мне его не нравится. Знаю этот взгляд. Он зол, но сдерживает себя. Ну да, если он устроит мне сцену прямо сейчас, то ведь и его загрести могут.
Вообще, чего греха таить, я в этом плане всегда была более отбитая. Мне нахамить, как плюнуть и неважно кому. Хоть обычному жителю Пятого, хоть генералу, у меня терпение короткое, как спичка. Все это от того, что наказания я никогда не несла. Ощутимого такого наказания. Казалось бы мозги должны были вправиться от публичной порки, но нет. Всему есть предел и Андреа дошла до моего.
Муж забирает меня домой и мы идем под моросящим дождем молча. Ну оно и хорошо. А то у меня все мысли в голове только о том, как саднит щеку. Медицинской помощи в камере ждать не пришлось. Разве что дали бы по второй щеке.
Аврелий пытается что-то выяснить, когда мы приходим домой, но Нерон рявкает на него и мелкий уходит к себе, оставляя нас вдвоем. И тут начинается. Я, честно говоря, надеялась, что Нерон промолчит, что замнет тему, но видимо, это не та тема, которую можно замять. Интересно на что он злится: что я ударила его подружку или что не смогла проигнорировать? Видимо, все-таки на второе, судя по его словам о том, что Андреа больна.
- Да мне плевать! – срываюсь я в ответ, распуская волосы и переплетая их в более аккуратный хвост. Занимаю руки, ага. – Или ты думал, я просто буду стоять такая и выслушивать, как мне льют про то как классно вы трахались у камина? Больная она или нет, она хотела меня разозлить. У нее это получилось. И мне не стыдно. – мне реально не стыдно и не жалко ее. – И если она еще раз начнет нести херню, то я не задумываясь врежу ей еще раз. Можешь ей так и передать, если пойдешь жалеть. Только не слушай ее бредни, она же больна.
Не знаю, насколько Нерон в курсе нашего с Андреа разговора, но в любом случае вдаваться в подробности не собираюсь. Если ему кажется, что это был цыплячий бой из-за ревности, пусть думает так. Он же у нас все лучше всех знает. Только я тут панику развожу без повода и без, вечно болтая и делая не то.
Не скажи она, что это вина Нерона в смерти Брока, не скажи она тех слов, которые я когда-то ляпнула за ужином, все закончилось бы мирно. Но она заткнуться не пожелала и мне не важны причины. За свои слова надо отвечать. Я не придерживаюсь принципа на дураков не обижаются.
- Впредь буду вырубать твоих бывших сразу, чтобы не натолкнуться на ответный удар. Хотя стой, это как раз таки она на меня натолкнулась. – провожу языком по пересохшим губам. Все еще чувствую вкус пыли, как будто я камни вылизывала. – Не буду раздражать тебя своим кудахтаньем и пойду посажу жопу на свой насест.
Прохожу мимо Нерона, задевая его плечом и иду в кухню, чтобы промыть щеку холодной водой. Мое первое ранение в жизни, хах.

+1

103

Регина тоже срывается, и пеняет мне, что ей, видите ли, противно слушать рассказы моих бывших (чую, что мои бывшие по мере нарастания злости моей жены, начнут по численности расти в геометрической прогрессии от одной до сотни как минимум). Она считает себя правой, не делая Андреа никаких скидок, и грозится, что и в другой раз поступит так же, без оглядки на то, какое у нее состояние. По ее мнению, Андреа сознательно хотела ее разозлить. И Регина разозлилась.

Да что это за женщина, а! Это не Капитолий, где отец вступится! Я не могу защитить от миротворцев! Бессилен! Боги... Я не прощу себе, если с нею что-то случится хоть даже и по ее же собственной вине.

А еще Регина посылает меня к Андреа, чтобы, если я пожелаю, я ее пожалел. Она толкает меня плечом и идет в кухню, чтобы умыть лицо и обработать ссадины.

- Неужели ты можешь ревновать меня к женщине, с которой у меня было что-то давным давно, но которая решила вытащить это грязное белье? Ты так остро переживаешь или ревнуешь? И кому ты не доверяешь? Мне?! - Иду за ней. - Может, тебе разок стоит получить палками по голой спине на глазах у всех, чтобы впредь думать о том, чье слово стоит твоего праведного гнева, а?

Да, я заведен, но неужели она не понимает? Андреа - женщина, которую действительно стоит пожалеть. Она рано осталась без родителей, ее муж погиб, когда она носила сына, и на ней оказался и собственный ребенок, и брат. Она постоянно проводила время в нашей больничке, потому что за сверхурочную работу давали дополнительный паек на малых. Брок потому и попал еще, что брал тессеры, и увеличивал свои шансы на попадание в трибуты. А теперь она сошла с ума от горя и ищет кого угодно, на ком можно выместить боль, и Регина так ведется... Боги, но неприятности она наживает только себе!

Сажусь на стул, наблюдая за тем, как Регина, насупившись рассматривает себя в зеркале. Да, завтра об этом будут все говорить.

- Боги, я думал с тобой случилось самое худшее. И ведь могло... - ерошу волосы и зажмуриваю глаза до желтых и красных пятен под веками.

..

+1

104

Нерон не оставляет этот разговор, хотя я всем своим видом пытаюсь дать ему понять, что извиняться за то, что врезала Андреа не собираюсь и жалеть ее не собираюсь. Да с какого перепугу вообще? Почему я должна давать ей поблажки, только потому что она больна от горя? У меня было валом поводов сойти с ума и я держусь только потому что Нерон рядом со мной. И я никому не позволю разевать рот на мою семью, чем бы мне это ни грозило.
- Может и стоит! – огрызаюсь я, сплевывая воду в раковину, когда Нерон говорит, что меня обязательно однажды отхлестают на площади за мое поведение.
Да вашу ж мать! Почему я должна подставлять вторую щеку, когда оскорбляют мою семью?
А потом Нерон вдруг как будто сдувается, садясь за стол. Вижу его в отражении зеркала в котором оцениваю урон моей мордашки. Прижимаю холодную ладонь к щеке. Вероятно, завтра щека немного опухнет и покраснеет. Но это все херня. Сейчас это волнует меня не так сильно, как то что говорит мой муж.
И в его словах я слышу откровенное признание того, как сильно он за меня переживал. Самое худшее – это что? Если бы меня реально избили? А для меня самое худшее, если Нерона у меня заберут. Я плохо представляю что такое боль. Воспоминания из клиники стерлись и остались лишь легкие намеки. Помню, что это был ад, но детали уже не вернуть.
Я выдыхаю. Не скрою, мне становится стыдно. Но опять же не из-за того, что я натворила, а из-за того, что заставила Нерона волноваться. Он хорошо знает жизнь Пятого, последствия любых необдуманных действий, а сейчас нас гоняют еще сильнее, чем прежде. А я до сих пор много не понимаю. Знаю только, чтобы если бы кто-то причинил вред Нерону, мне было бы очень больно и страшно за него. И этот страх живет постоянно.
И я иду на попятную, разворачиваясь к Нерону и подходя к столу. Цепляюсь за спинку стула.
- Плевать мне, что ты с ней спал. – конечно, дело было вовсе не в этом и не в том, что я не доверяю Нерону. Невозможно врать о такой любви, да и не стал бы он. Это не в характере Нерона. И смысла никакого. Будь я еще капитолийкой с положением, я б еще поняла. Но я – никто, и выгоды от меня никакой. – Она не следила за словами. Впала в истерику. Я хотела вправить ей мозги. Да, вышло… неудачно. – потираю шею. У падения есть свои последствия. – Я постараюсь больше так не делать.
И все-таки, конечно ситуация меня раздражает. Ну где я не права? Где? В каком месте я поступила не правильно? То, что Нерону плевать, что о нем говорят, не значит, что плевать мне. если бы так заговорили про Аврелия, сдержался бы Нерон или нет? Однажды уже не сдержался. Я помню.
- Но она меня вывела! – я с силой отталкиваю стул, но он не падает. А я смотрю на Нерона, пытаясь узнать, понимает ли он меня или просто думает, что я это из принципа сделала. Ну что я могу с собой сделать? Вот такая я психоватая. – У меня нет твоей выдержки, милый. И если мне говорят, что ты или Аврелий виноваты в смерти трибутов, да, я буду вестись. Будь она десять раз больная и двадцать раз невменяемая. Я такого не спущу. Называй это базарными разборками, куриным боем, ревностью, бредом, как хочешь. У всего есть предел, Нерон. И мой предел – вы.
Я опускаюсь на стул, который пнула рядом с Нероном. Он сжимает руки в замок и я беру его ладонь в свои, прижимая к губам и чувствуя тепло его руки.
- Прости меня. – смотрю на мужа, который кажется, раздумывает не настучать ли мне по голове за мои слова или нет. Не надо, милый. Не надо бросать мою неудачную защиту мне в лицо. У меня нет такого терпения. Да ты и сам понимаешь, что если бы кто-нибудь херово отзывался об Аврелии или мне, то ты тоже бы вышел из себя.
А еще между прочим про курицу было обидно.
- Может, я у тебя и курица, но я очень тебя люблю.

Отредактировано Lucia Varys (Чт, 10 Дек 2015 14:31)

+1

105

Регина возвращается, и ее все еще потряхивает от праведного возмущения, почему это я прицепился к ней, если она защищала нас. Защищала меня.
Она говорит, что ей плевать на слова Андреа о том, что мы с нею когда-то трахались, и, честно, верится с натяжкой. Впрочем, все равно не это главное. Регина объясняет свой срыв тем, что никому не позволит обвинять нас в чьей-то смерти. Знаю. Понимаю. Или она считает, что только ей довелось выслушивать Андреа?

Регина садится рядом со мной и просит прощения, накрывая мои руки своими, заглядывает мне в глаза, словно проверяя, не начну ли я ее воспитывать, перейдя от слов к делу. А еще ей не дает покоя ее куриный титул, и трудно не заметить эту забавную обиду, с которой она об этом говорит.

- Не нужно вправлять ей мозги, Регина. Она уже наказана ни за что, и что бы она ни говорила... Да, неприятно и больно, но кому и что ты доказываешь? Люди знают, что она больна. Для себя ты знаешь, что она не права. Зачем тогда срываться? Кому от этого станет легче? - моя жена... Ну почему ты всегда находишь приключения? Целую ее в макушку. - Хочешь отстегаю тебя ремнем? Для профилактики? - и действительно начинаю вынимать ремень из штанов. Ему лет уже, наверное... Да с самой моей победы. Мне подарили его в Капитолии. Да, он пообтрепался, но... Дорог как память. Однажды я на нем едва не повесился. Однако теперь это просто вещь, который перестал быть символом капитолийской удавки на моей шее. Просто вещь. Как и мы - для Капитолия.

- Пойду извинюсь перед малым, - встаю, а Регина возвращается рассматривать свое лицо в зеркале. И не могу удержаться и, проходя мимо, я щелкаю ее по заднице, но, конечно, не ремнем, а ладонью, и жена ойкает, подскакивая. - Я обещал капитану, что серьезно с тобой поговорю. - Быстро сматываюсь.

Не хочу больше говорить о случившемся. Буду надеяться, что Регина поняла, почему я так реагирую. Я не хочу, чтобы она пострадала из-за собственной глупости и вспыльчивости. И не из-за Андреа, которая... Черт, она плоха.

В этом сезоне Тур начинается сразу после Нового года. Китнисс и Пит окутаны ореолом всеобщего обожания, их регулярно показывают по телевидению. Их занятия, их быт, их родных. То, как она выбирает платье перед свадьбой и все такое... И это перемежается рассказами о том, как в том или ином дистрикте диверсанты в очередной раз пытались нанести урон могуществу Панема, расколоть нашу великую страну и снова повергнуть ее в пучину хаоса, какой был семьдесят пять лет назад. И все становится похоже на какой-то сюр. Чем ярче сияет Китнисс, тем жестче кадры. И тем меньше верится в ее реальность. Иногда начинает казаться, что она ставленница столицы, что все было разыграно с самого начала. Или она переметнулась к ним?..

Но Сойка где-то в столице, а мы здесь, в Пятом. И что бы ни сделал с нею Сноу, для нас картинка на экране имеет совсем иной эффект. Она не отталкивает от Китнисс и не запугивает, наоборот. Мы загораемся. Чем больше казней, тем отчаянней становится желание сделать хоть что-нибудь. Лучше умереть, сражаясь за свободу, чем прожить всю оставшуюся жизнь рабами.

Наши станции обеспечивают электропитание железных дорог, и, когда накануне нам рассказывают о бунте в Восьмом... Ох, что это были за кадры! Нам рассказывали, как смутьяны там едва ли не подготовили величайшее предательство всех нас, и что Дистрикт будет наказан. Верные слуги и стражи порядка уже готовятся подавить мятеж...
План рождается сам собой.
Регина знает, что я имею свойство вставать среди ночи и подолгу сидеть внизу, а в этот раз она и засыпает быстрее обычного, потому что немного больна. И я выскальзываю из дома, бегу сторонними дорогами через перелесок к станциям, и меня пускает один из сторожей. Без слов, без вопросов. Мы уже обо всем переговорили. Все занимает меньше получаса, потому что рабочие из наших все уже приготовили. Утром обнаружится обрыв линии и обугливание проводов на участке в несколько миль. Это парализует ж/д движение на пару суток, и миротворцам придется продираться до Восьмого на машинах, что дольше, а значит, у Восьмого будет время... На то, что бы они там ни задумали.

Я возвращаюсь домой, и малой встречает меня, забирает мою грязную одежду. Так же молча и без вопросов, а я возвращаюсь в постель, обнимая жену и закрывая глаза. Сердце стучит глухо и гулко. Завтра начнется охота на ведьм.

....

+1

106

Нерон спрашивает, кому и что я хотела доказать своим жестом. А обязательно что-то кому-то доказывать? Мне – нет. Кому от этого станет легче? Мне! Потому что реально стало легче. У меня здесь никаких средств для снятия стресса нет, так что вмазать Андреа было очень даже вовремя.
Муж угрожает, что он отстегает меня ремнем, а у меня ощущение, как будто я ребенок, глупый, провинившийся ребенок. Но Нерон прав, лучше на этом закруглить тему, тем более, что не знаю почему, но от того как звенит бляха ремня у меня внутри начинает теплеть. Никогда не замечала за собой склонность к садо-мазо. Но то как это делает мой муж… Что-то в этом есть.
В общем, по жопе я не получаю, во всяком случае ремнем.
- Уж если рукоприкладствуешь, то делай это по совести, не останавливаясь на полпути. – смеюсь я, качая головой. Странный мужчина, но любимый.
Сойку все обожаю и ее паренька Пита. Все восхищаются их любовью и я никогда прежде не видела, чтобы капитолийцы так обожали победителей. И подбор платья, и подготовка к свадьбе и поздравления Президента. Ну да. С экранов Пятого он льет совершенно другие речи. По поводу повстанцев, которые угрожают безопасности жителей страны и безуспешно пытаются разрушить единство Панема.
Честно говоря, я не поддерживаю весь этот ажиотаж и поэтому, стоит кому-то шепотом об этом заговорить со мной, я отмалчиваюсь. Видишь, милый, я чему-то научилась. Но еще и потому что знаю, как опасно у нас произносить имя Сойки. Бумажки с ее символом появляются то там, то тут и за это всех гоняют особо строго. И это мне тоже не нравится. Зачем люди так рискуют?
Однажды, когда я рискнула задать этот вопрос в тихой женской компании… В общем, на меня посмотрели как на малое дитя, с каким-то сожалением и хмыкнули. С того самого момента я начала замечать, что вокруг происходит шушуканье, но меня в курс дела никто не посвящал. И это не могло не бесить.
Паранойя это или нет, но дома мне тоже виделись какие-то тайны. Мелкий все так же уходил по вечерам, встречаться с Лив. Иногда мы приглашали ее на ужин и вечер проходил за семейной обстановкой, хотя висела какая-то недосказанность.
Но все же я очень надеюсь, что у меня паранойя в связи со всем этим происходящим безобразием. Мне не нравился весь этот кипеш с революцией и я просто хотела жить своей спокойной жизнью.
Однажды у нас перегорели провода и обесточило железную дорогу. На ремонт забросили лучших спецов, которые имелись в городе. Пытались устранить неполадку раньше срока, но, увы, не получилось. И, конечно, наши власти очень сильно нервничали по этому поводу. Нас собирали несколько раз то для одного объявления, то для другого.
Пока через пару дней не собрали для того, чтобы показать измученного и избитого мужчину, который стоял на коленях на главной площади. Его обвинили в саботаже, в пособничестве провокаторам, сказали, что пришлось применить меры, потому что мужчина, дежурный в тот вечер, когда накрылись провода, пытался оказать сопротивление при аресте.
- Мы пощадим тебя, если ты выдашь своих сторонников. – говорит капитан, но ответом ему следует молчание. Мужчина только сплевывает кровь на мокрый от дождя асфальт.
Сейчас ему назначат 15 ударов палкой. Спина будет рассечена в кровь, до мяса и нам наглядно это продемонстрируют. Честно, у меня подкатит завтрак к горлу, но даже не от отвратности зрелища, а от страха. Зачем они все это делают? Зачем рискуют жизнями? Зачем питают свою веру? Все равно ничего не изменится. Неужели прошлые ошибки их ничему не научили?
Вечером этот сторож якобы попытается бежать и его убьют, так не задержав. Хотя многим конечно, понятно, что при таких ранах даже шаг сделать чертовски трудно.
А пока нам говорят о том, что вводится комендантский час и миротворцам дозволяется обыскивать дома или людей, если они вызывают подозрения. Пособников найдут и привлекут к ответственности по полной программе.
- Я бы посоветовала этому пособнику подготовить себе могилу самостоятельно. Лучше уж суицид, чем такая участь. – тихо шепчу Нерону, держа его за руку, когда нас распускают по домам.
Если бы мы только знали, что подвиг этого сторожа еще больше зажжет людей. Тогда возможно, миротворцы бы придумали иное наказание.

+1

107

Нам не сходит с рук диверсия, но мы этого ожидали. Да, переполох начинается с утра, он начинается при мне, когда я как обычно пересекаю пропускной пункт и отмечаюсь о приходе. И я тут же становлюсь свидетелем того, как миротворцы осматривают место моего преступления. Всех рабочих согнали, а может и сгонять не пришлось. Инженер как раз делает заключение, что однозначно назвать причину нельзя, и произошедшее могло действительно быть случайностью. Однако капитан настаивает на том, чтобы тот ответил однозначно безо всяких долей вероятности, и интересует его только то, не приложил ли кто руку к случившемуся.

Я стою среди прочих, не чувствуя ни дрожи, ни волнения. Я знаю, что все сделал чисто. Да, при должном расследовании рано или поздно выйдут на то, что это не форс-мажор, а провокация, но все концы в воду, а искать среди нас всех виновного - все равно, что иголку в стоге сена. Чистить всех подряд не начнут, и причина проста - наш Дистрикт не велик, и других спецов нам на смену ни откуда не привезешь, разве что из Третьего, но при нынешней ситуации разве кто-то нарушит правила изоляции дистриктов? Небось, Третий под таким колпаком, что и не продохнуть.

Мы не учли только одного. Миротворцам и не надо искать истинно виновного, достаточно найти крайнего, и им оказывается сторож участка, на котором произошла авария. Ему устраивают прилюдную порку, высекая палками до костей, предлагая сдать подельников и спасти остатки шкуры. Джейк молчит, глядя на капитана мутными красными глазами. Он может назвать мое имя и не называет. Он может назвать имя Аврелия. И молчит. Он может назвать еще десяток человек, и все мы здесь, на площади, но продолжает молчать. И я смотрю на него и не могу отвести глаз.

Регина сжимает мою ладонь, и я ощущаю, как она вздрагивает всякий раз, когда палка ударяет по телу. И эти удары словно этом от нее передаются мне.
Мы идем домой, и кажется, будто свинцовое небо придавливает плечи. Регина шепчет, что не завидует пособнику и желает покончить с собой прежде, чем его найдут миротворцы. Я ничего не отвечаю ей. Моя жена ничего не будет знать, о том, какую роль я играю в Пятом теперь, покуда это возможно от нее скрывать. Я делаю это не потому, что считаю, будто она не поймет и не поддержит, а потому что не хочу, чтобы она переживала за меня и за Аврелия. Как бы она ни хотела свободы, она предпочтет жить в рабстве, но со мной, чем жертвовать мною из-за призрака этой самой свободы. И я не могу ее винить. Но вот парадокс. Именно ради Регины и нашей с ней свободы я готов рисковать собой.

И Регина таки все узнает. Малой прокалывается, и, честно, мой первый порыв - прибить его на месте.
Наш дом могли прийти обшмонать в любой момент, а он... Черт, малой, ты что творишь, а?

..

+1

108

Уход за домом и семьей все еще у меня в приоритете. Так что я не ищу работу ни в больнице, ни где бы то ни было еще. Мне забот хватает, да и средств на троих тоже вполне достаточно. Конечно, отмазываться что у меня период акклиматизации уже как-то безбожно, но Нерон на работу меня не гнал, так что я пока решила не задаваться этим вопросом.
В общем, я убираю наверху, собирая попутно разбросанные вещи мальчиков, когда вдруг из кармана брюк Аврелия выпадает клочок бумажки. Ну подумаешь, бумажка и бумажка. Я бы даже разворачивать не стала, если бы в углу не мелькнул знакомый красный цвет. Слишком знакомый, который мозолил глаза в последнее время довольно часто. И я убеждаюсь в своих догадках, когда разворачиваю лист с символом Сойки.
Твою мать! Да если это кто-то увидит, то считай, что мы голову на плаху положили. Чем он только думает, занимаясь этой херней? И знает ли Нерон? Не хочу думать, что он знает и отталкиваю от себя эти мысли. Нерон же взрослый человек, он понимает, как это опасно. Это Аврелий просто заигрался, гормоны в голову бьют.
Так что вечером, когда мальчики возвращаются домой, я хватаю мелкого мгновенно, предлагая ему переговорить о нашем о девичьем. Нерон смотрит на меня с подозрением, но он же знает, мало ли, что мне придет в голову. Тем более, что на носу его день рождения. Очередной сюрприз, все дела.
И едва я закрываю дверь в спальню младшего, как тут же достаю бумашку из кармана своего платья и спускаю на Аврелия всех собак.
- Чем ты думал? – бросаю ему клочек бумаги и он догадывается обо всем, даже не заглядывая внутрь. – А если бы это кто-то увидел, а если бы эта чертова бумажка вывалилась где-нибудь на улице и тебя спалили миротворцы? – младший отмалчивается, сжимая бумажку в руке и глядя на меня. – Если уж прячешь что-то, тогда прячь нормально! – я шиплю, потому что о таком орать нельзя. Но и шепота достаточно. – Ты хоть понимаешь, какому риску ты себя подвергаешь? А если Нерон узнает! Он же тебе башку открутит, если поймет, что ты играешь в революционера.
- Не открутит. – тихо огрызается Аврелий.
- Еще как открутит. – киваю я. – Он же адекватно понимает, что ничем хорошим это не закончится. И за эти проделки по головке не погладит. – я подхожу к Аврелию и беру его за плечи. – Милый, ты очень рискуешь, ты понимаешь это?
- Все нормально. Я жив и все идет нормально.
- Что идет нормально, Аврелий? Ты видел эти казни, ты видел как люди умирали ни за что! Если ты попадешься, Нерон в жизни себе не простит, как и я. Ты рискуешь своей жизнью!..
- Он рискует не меньше! – младший вдруг вырывается из моих рук и отходит в сторону, запихивая бумажку поглубже под кровать.
А до меня медленно, но доходит смысл слов Аврелия.
- Нерон все знает. – мелкий смотрит на меня, виновато потирая шею. – И более того, он участвует. – даже не спрашиваю, а скорее констатирую.
- Регина, ты не должна была знать. Он просил не говорить, чтобы не волновать тебя. – пытается успокоить меня мелкий, но в этом нет необходимости.
Я и так вполне себе спокойна. Очень спокойна. Просто Нерон бегает по ночам и расклеивает листовки Сойки, зарабатывая себе смертный приговор и, более всего прочего, он совершенно не сказал мне об этом и как теперь я узнаю, и не собирался говорить. Что это такое неприятное в зубах застряло? Не недоверие ли?
- Переодевайся и спускайся ужинать.
В голове так много вариантов, как я сейчас буду уличать Нерона во лжи. Так много всяких громких слов о недоверии, о глупости этой затеи. Мне хочется обнять Нерона и сломать ему пару ребер. Он не сказал мне. Не сказал, потому что не хотел, чтобы я волновалась. А типа, когда его уже по факту застрелят показательно на площади, я уже не буду волноваться, да?
Однако едва Нерон входит на кухню, у меня пропадает весь запал ругаться. Он не сказал мне. Это его дело. Раз он не хочет мне говорить, то и я спрашивать не буду. И за ужином я не произношу ни слова, говорю, что плохо себя чувствую. И вижу как Аврелий мнется на стуле. Не парься, чувак. В этом всем нет твоей вины. Только он уже так не считает.
- Нерон, Регина все знает. – вдруг твердым, но тихим голосом обращается мелкий к брату, глядя то на него, то на меня. Зачем, Аврелий? Ведь вроде и так понятно, что я не буду заводить истерику. – Это моя вина. Я был… неосторожен. - он притащил листовку с собой, но она все так же сжата в клочок.
Я хмыкаю. Можно подумать, что они скрывали от меня какую-нибудь невинную шалость.

+1

109

Не знаю, о чем таком девичьем Регина трет с малым, но я об этом и не задумываюсь, пока ополаскиваюсь под душем и смываю с себя колючую сырую стужу, которая выдалась за эти дни. И все никак не могу согреться.

Ужин готов, и мы собираемся за столом, только вот Регина что-то совсем молчалива, и Аврелий тоже. Они даже не смотрят друг на друга, уйдя каждый в себя, и я не знаю, из кого первого начать вытягивать, в чем суть да дело, пока малой не сдается первым. Он бросает на стол скомканный клочок, и я знаю, что это. И Регина, оказывается, тоже знает. Я ловлю ее брошенный на Аврелия взгляд.

- Да, я не собирался рассказывать тебе, - говорю я, беря листок и идя к камину. Бросаю его в огонь, и в секунду он исчезает. - Не хотел, чтобы... - я возвращаюсь на свое место, а Регина все так же сосредоточенно поглощает ужин, и у меня странное ощущение, что она так занимает свой рот, чтобы не кричать на меня или не броситься грызть мою глотку. - Чтобы, если бы что-то случилось, тебе пришлось врать, что ты ничего не знала. - Я не оправдываюсь, я говорю так, как есть. Мне нечего больше сказать женщине, которую я люблю, но которой я не доверю секрет просто потому, что этот самый секрет может стоить ей жизни. Дело не в недоверии, дело в ее безопасности, и пусть Регина думает обратное.

- Вопросы? - смотрю на нее. Наверное, тьма, но я не удивлюсь, если она не задаст ни один.

А между тем приближается Тур победителей, и мне совсем не хочет расставаться с Региной на такой ноте. она как будто поймала меня за руку, и сколько бы я ни чувствовал себя правым, все равно я чувствую некоторую вину, что Регина обижена на меня за молчание и за то, на какой риск я иду. Но начинается Тур, и мы уезжаем. И мне в очередной раз везет, хотя Грег ржет, что за всю свою жизнь не потратил на всех своих женщин столько, сколько на своего зятя.
- Даже Регина со своими тряпками мне во столько не обходилась!

Я знаю, о чем пойдет речь, но прежде мы говорим о Регине, о том, как она устроилась теперь и как прижилась. Я рассказываю Грегу все, как пациент - выкладываю все диагнозы. Он оценивает историю с Андреа, хлопая в ладоши и находя ее презанятной. Правда? Да, сейчас весело, а тогда было не очень-то. Впрочем, мне кажется, смех Грега все-таки нервный и не без облегчения, что нас пронесло.

А потом мы говорим о Сойке, и я рассказываю, что происходит в Пятом. Грег слушает внимательно, не перебивая. И единственное, что он говорит, это:
- Все же я бы хотел, чтобы, когда все начнется, Регина была бы здесь, а не там...
И я не верю ушам, когда он рассказывает о выжившем Тринадцатом. Для меня этот Дистрикт призрак, две цифры из Истории Панема, которые ничего не значат. Видимо, произведенный на меня эффект не оправдал ожиданий, но, черт, да, здорово, что есть сила, которая может потягаться с Капитолием, но... Что будет с нами? С Седьмым? С Восьмым? Нас смогут объединить до того, как перебьют по одиночке?..

Увы, ответов у Грега нет, и остается только ждать. Он говорит, что ставка будет сделана Квартальную бойню, ведь Эвердин и Мелларк будут в Капитолии, и... а что смысла рассказывать, если Сноу преподносит на квартальную Бойню такой сюрприз, что у меня отнимаются руки, когда я слышу его обращение.

...

+1

110

Нерон сжигает улику и попутно говорит мне, что не собирался рассказывать мне о своих играх в рецидивиста. Не удивляюсь. Я уже привыкла к тому, что Нерон если в чем-то уверен, он делает это по своему. Бля, да я не прошу со мной советоваться, но он мог хотя бы сказать. Только он знал, что мне эта идея не понравится и вместо того, чтобы столкнуться с моей несогласной с его точкой зрения, он предпочел сделать все по тихому, по своему. И отмазка, что он не хотел подвергать меня опасности звучит слабо и смешно. Хотел бы защитить, рассказал бы обо всем, чтобы в случае чего, я не выкинула всяких неожиданностей. Он знает, что я больная на голову. Да и кто мне поверит, что я не была в курсе?
В общем, я только хмыкаю. Нет у меня вопросов. К нему у меня больше вообще нет никаких вопросов. Разве что к младшему.
- Лив знает? – спрашиваю я, круча вилку в пальцах.
Аврелий мнется, смотрит на Нерона, но в итоге кивает. А у меня заканчивается терпение и я швыряю вилку в тарелку с грохотом.
- Потрясно. – выдаю я, отодвигаю стул и ухожу из кухни, оставляя эту парочку наедине.
Все вокруг знают, кроме меня и только я как идиотка говорю о том, что эти диверсантам не мешало бы попридержать коней, а на самом деле я с этим диверсантом сплю в одной постели.
Боги! А если бы его схватили, а если бы он попался? И я была бы не в курсе. Как вообще можно говорить о доверии в семье, если он не хочет мне рассказать о том, к чему я должна готовиться и как он рискует своей жизнью? Что за наплевательское отношение к моим чувствам к нему?
С этого момента я свожу все наши разговоры с Нероном к минимуму. Собственно, на Аврелия я тоже обижена, но там гайки закручиваю не так как с мужем. Я продолжаю готовить, убирать, все это – мои обязанности и я научилась с этим справляться. Просто объявляю мальчикам бойкот. Я с ними не ужинаю, никуда не хожу, не разговариваю. Разве что весьма общие вопросы касательно быта.
Мужа я бойкотирую еще и в спальне, совершенно не отзываясь на его ласки и еще больше укутываясь в одеяло, запахивая пижаму наглухо. Сначала он относился к этому несерьезно, думал, отойду, но постепенно понял, что я намерена идти до конца. До какого, я и сама точно не знала. Но совершенно точно мне нужны были извинения, а не заявления в стиле «да я и не собирался тебе ничего говорить».
Нерон отодвигается к самому краю кровати, пыхтя и фыркая, как конь в стойле, которому что-то не нравится. Размера нашего одеяла не хватает и в итоге Нерон вообще отказывается под ним лежать. Это уже выводит меня. Что он пытается мне доказать? В общем, посреди ночи я поднимаюсь и вытаскиваю плед из шкафа и швыряю мужу на голову без лишних слов. Хотя много чего хочется сказать. Но я удерживаюсь. Вообще я неожиданно молчалива.
Мы так и расстаемся, без поцелуев, без объятий, когда мальчики уезжают в Тур Победителей. А когда они возвращаются, я не вдаюсь в расспросы об отце. Только спрашиваю:
- Как отец? – и то, не глядя на Нерона и занимаясь своим делом.
Мне будет достаточно обычного «нормально» и на этому наш разговор завершается.
А потом происходит эта херня с объявлением Сноу по поводу квартальной бойни и у меня весь воздух из легких выбивает. От Пятого из мужчин Победителей всего трое: Виктор, Нерон и Аврелий. И проблема в том, что я адекватно понимаю, что Нерон вызовется за Аврелия, если вдруг вытянут его имя. Не может быть и речи, чтобы Аврелий вызвался вместо Нерона. И бой по сути будет идти между Виктором и Нероном. Только считай, что у мужа шансы отправиться на Игры в два раза выше и я почему-то точно уверена, что в  этот раз он не выживет. Сноу намерен похоронить всех, отыгрываясь за прошлые Игры.
В ночь перед Жатвой я вообще не добираюсь до постели. Так и остаюсь на кухне, пока мужики не разбредаются по спальням, а потом долго сижу за столом, сцепив голову руками. Сглазила или дождалась? Я же боялась, что у меня отберут Нерона и вот теперь это происходит на самом деле.
Погром не устроишь, поэтому я шарюсь по шкафам в надежде найти хотя бы одну сигарету, когда Аврелий будто читает мои мысли и роняет пачку на стол. Спички уж я найду. Я закуриваю и тут же закашливаюсь. Курить у меня не выходит, да и табак крепкий, так что мне нужно время привыкнуть к этой горечи.
- Ты же понимаешь, что Нерон вызовется вместо меня? – Аврелий садится за стол и смотрит на меня, пока я делаю очередную затяжку. Ничего ему не отвечаю, глядя в ответ на него. Ну, знаю. Что теперь? – Отговори его. Скажи ему, чтобы он этого не делал. Меня он не послушает, а ты сможешь.
- Нет.
- Регина, оставь свои глупые обиды. Ты понимаешь, что будет?
О, я-то прекрасно понимаю, что будет. Я тут уже битый час сижу и думаю, каким бы способом покончить с собой: разбить голову об стену или угореть от электрических проводов.
- Никто никого не будет отговаривать. – стряхиваю пепел, глядя на свои пальцы.
- Но почему?
- Потому что Нерон – взрослый мужик и в состоянии сам принимать решения. – бесцветным голосом поясняю я. Не говоря уже о том, что я – его жена и обязана поддерживать каждое его решение. Но мы как-то по поводу прошлого решения еще не может договориться, а по поводу этого и подавно.
Да и что я сделаю? У меня язык не повернется сказать Нерону, чтобы он не вызывался за мелкого. Потому что и сама считаю, что это будет правильно. Я потеряю его, но это будет правильно.  Буду ненавидеть Аврелия, но буду знать, что его жизнь ценнее жизни моего самого дорогого человека.
- Он не выживет, а я…
- Что ты? – срываюсь, повышая голос и скалясь. – Калека на Арене? – грубо, очень грубо. Но как еще донести до Аврелия, что его решение – глупое? – Нерон шкурой за тебя рискует каждый день, а ты отплачиваешь ему таким образом, вставляя свое веское фи. Иди спать, Аврелий. 
Я тушу сигарету и собираюсь выйти из кухни, когда, видимо, злость и отчаяние Аврелия достигают пика.
- Я по крайней мере не прячу голову в песок, утверждая, что он может принимать решения сам. Вот как ты ему платишь за то, что он тебя принял.
Честно, я едва удерживаю себя, чтобы не ударить Аврелия. Не знаю, как у меня так получается. Наверно я просто понимаю, что мелкий обеспокоен так же как и я и горе у нас общее. И сделать с этим ничего не получится.
- Значит, хреновая я жена. – откликаюсь я спокойно, пожимая плечами. – Вали спать.
Нет, до постели я так и не доберусь и ночь проведу без сна, заливаясь чаем, а хотелось бы виски и дурью. Но ни того ни другого у меня нет.
Нерона и Аврелия заберут раньше, чем я пойду на площадь. Их нужно приодеть, проинструктировать. А мне надо мясо из морозилки достать и прибраться в гостиной. Как прибитая все делаю на автомате и думаю о том, что совсем ничего не сказала Нерону перед его отъездом. Мы же еще увидимся.
А в душе до последнего горит надежда, что вытянут имя Виктора. Херово надеяться, что кому-то так «повезет». Но Виктор мне – никто. А Нерон – он моя вторая половина. Без него я не смогу жить.

Отредактировано Lucia Varys (Вт, 1 Дек 2015 18:10)

+1

111

Регина загоняется еще больше, когда узнает, что Лив в курсе, и, выходит, только она одна была в неведении, потому что... Ну конечно она считает, что мы ей не доверяем. Что конкретно я ей не доверяю из-за того, что она говорила обо всем этом, касающемся Сойки и происходящего в Дистрикте. И мне никак не удается убедить ее, что моя тревога о ее безопасности достаточное основание, чтобы молчать. Честно, я думал, что Регина продержится недолго, что перетрет это и поймет меня, но ничего такого не происходит. Более того, она объявляет мне холодную войну, и в доме начинает происходить что-то совсем непонятное. Нет, Регина не устраняется от хозяйства и своих обязанностей, но она молчалива и отвечает поскольку постольку. Честно, она просто заражает своим отношением, и я перестаю делать всякие попытки достучаться и объясниться. И как оказывается, я просто теряю время впустую, потому что она течет как песок сквозь пальцы, а потом Сной объявляет о принципе отбора трибутов на Квартальную бойню.

Мне казалось, что страха большего, чем тогда за Аврелия, я не испытывал со времен собственной Жатвы, а оказывается, я еще не исчерпал пределы. Словно ящик Пандоры открыли, и я ничего не могу поделать с этой дрожью внутри меня, словно я вернулся на десяток с небольшим лет назад. Только теперь в моих мыслях и я сам, и малой.

Я дослушиваю Сноу, а потом теряюсь от шума в ушах, одеваясь и уходя из дома. И, проходя мимо дома Арлин, вижу, как она стоит на крыльце, вытянувшись как струна и замерев на месте. Не знаю, видит ли она меня.

Никто в Бойне не выживет. В этой - никто.

Я выкуриваю несколько сигарет подряд, и возвращаюсь в дом. Свежий воздух здорово прочищает мозг. Чего мне переживать и бояться, если все предрешено? Либо на Жатве, которую стоит лучше назвать Жеребьевкой, вытащат мое имя, либо имя Аврелия, и тогда я вызовусь. Между нами двоими шансов выжить больше у меня. И два шанса из трех, что я попаду на Арену. Сомневаюсь, что нам повезет, и вытянут Виктора. Я не верю везение, я верю в то, что в Чаше может быть только одно имя. Вот во что я верю.

Я возвращаюсь в дом, и Аврелий встречает меня перепуганный на пороге. Вижу, впрочем, что это он переживает за меня, а не за Жатву. Спрашиваю, где Регина, и он отвечает, что она пошла наверх.
Регина то ли спит, то ли делает вид, но я не разбираю, что правда, а что - нет, я просто ложусь рядом и закрываю глаза. Мне больше всего хочется обнять ее, но... Вспоминаю ее поджатые губы и короткие ответы на любой вопрос, и, словно пряча собственные руки, накрываю лицо.

Жатва подкрадывается незаметно, особенно за постоянными попытками Аврелия заговорить насчет того, что самое правильное будет, если выберут его, и я ничего не предприму. Я пресекаю все эти разговоры. Время покажет, не хочу ничего говорить.
- Но мы должны обсудить... - начинает было малой.
- Знаешь, - огрызаюсь я, - Арлин не с кем и нечего обсуждать. Иногда и мне так хочется, чтобы я был единственным кандидатом.
На том и расходимся. Я вообще замечаю, что становлюсь раздражительным, и только в присутствии Регины сдуваюсь, как шар. Потому что она-то раз надута.

Конечно, в ночь перед Жатвой я не могу уснуть, и Регина тоже не идет в постель, поэтому далеко за полночь я спускаюсь вниз и нахожу ее на кухне. Перед ней пепельница с несколькими окурками. Хмыкаю, садясь за стол и закуривая. На улице май, и я в одних только штанах от пижамы, но мне все равно словно зябко. 
Смотрю на жену сквозь дым, и, черт... я так люблю ее, и могу больше не увидеть никогда. И от этой мысли внутри вздрагиваю.

- Прости, что втянул тебя во все это, - говорю я, стряхивая пепел, и чувствую, что пальцы меня подводят. Во все это - в эту жизнь здесь, в то, что теперь наша дыра - ее вынужденный дом. Что я некудышный муж, потому что хочу сражаться за что-то, что призрачно, а сама борьба может стоить жизни. И что пытался напрасно оградить ее ото всего этого, по факту просто обидев и разочаровав. - Прости за то, что не рассказал. Я действительно не хотел, чтобы накручивала себя. И еще ты была тем островом, где я мог забыть обо всем. О Сойке, о мятеже... Чтобы ты просто была моей женой, потому что боевых товарищей и подруг мне хватает.

Когда мы вернулись из тура, Регина спросила об отце коротко, ничего не расспрашивая...
- И потом, я боялся твоего отца. Он обещал порезать меня на ремни, если я втяну тебя. Но теперь-то я могу признаться, вряд ли его казнь будет круче Арены с победителями прошлых лет, - усмехаюсь невесело. - Ну как, не хочешь переключить гнев на отца, а меня поцеловать? Нет? - неудачно шучу, туша сигарету.

Люблю ее. Больше жизни люблю. Больше своей и чужой.

....

+1

112

Нерон закуривает, а я не трогаюсь с места. Я адекватно понимаю, что это может быть нашим последним вечером, а я веду себя как дура, но состояние настолько убитое, потухшее, отчаяние такое сильное, что уже ни на что нет сил. Даже на разборки. Я готова простить Нерону все, даже если он не попросит этого прощения. Разве что я не знаю, готов ли он простить меня за мое поведение. Но извиняться я тоже не буду. В этом уже нет никакого толку.
Однако обстановка меняется так резко и в глухой тишине с слушаю слова мужа о том, что он просит прощения, он объясняет почему он не хотел мне говорить. Что ж и это уже звучит убедительнее. Но все равно, наверно, для меня нет достойной причины, по которой Нерон мог молчать о таком. Революция и его участие в ней, риск своей жизнью –это не мелочь.
Да, да, милый, я прощаю, я все что угодно тебе прощаю. Только скажи мне, как пережить завтрашний день? Что мне делать, если тебя выберут, а?
А потом Нерон вдруг говорит про отца и оказывается, что они давно в сговоре. Я не могу сказать, что я чувствую злость. У меня внутри совершенно пусто, злость и упертость вымотали меня за эти месяцы. И сейчас взрываться нет сил. Просто меня внезапно придавило.
Я закрываю лицо ладонями, опуская голову и сжимая веки до боли в глазах. Чувствую, что начинаю плакать, но сдерживаю себя. Просто сейчас не время и не место.
- Боги, папа… - шепчу я, выдыхая, как будто надеясь, что отец меня сейчас услышит. Если бы он был рядом, я бы убила его незамедлительно. – Черт, Нерон ты хоть понимаешь, что это ты обязан был мне рассказать? Он – мой отец! Я не видела его гребаных два года!  Я думала он там икру жрет и давится ею, а вы на пару… Что же вы делаете, а? – поднимаю голову и смотрю на мужа.
Боги, я люблю его безмерно, я так сильно его люблю, что совершенно точно я не выживу без него, если его заберут на Арену. Я сдохну сама по себе и сделаю что-нибудь с собой. Я пустая без этого человека, пустая.
Черт возьми и каково же Нерону осознавать, что он попадет на Арену, что он погибнет. Блядь, что мы делаем? Ругаемся, скрывает друг от друга тайны. Точнее, Нерон скрывает от меня много и может быть, это еще не все, что он мне рассказал. И это действительно причиняет мне боль, потому что я понимаю, если я могу быть рядом с Нероном сейчас, то рядом с отцом я быть не могу. Он ведет свою битву совсем один и некому его поддержать. Я знаю, что он сильный, но… он же мой папа.
А Нерон мой самый любимый человек. И возможно нашу последнюю ночь мы растрачиваем напрасно.
- Если я сейчас тебя обниму, я никогда тебя не отпущу больше, понимаешь? – мысли срываются с языка раньше, чем я понимаю, что говорю. – Я просто не смогу тебя отпустить. – я встаю со своего места и сажусь Нерону на колени, обнимая его так крепко, как только могу. – Я убью тебя, честное слово, я тебя убью. Но потом. – это ведь может быть наше прощание. Боги, ну почему так с трудом верится, что нам повезет? Наверно, потому что лимит везения исчерпан. Я смотрю на Нерона, держа его лицо в руках. Какая же я была дура. Теперь многие вещи кажутся такой ерундой по сравнению с тем, что завтра у меня могут навсегда забрать моего человека. У меня такой ком в горле, что и глотать болезненно. И дыхание перехватывает. – Я не смогу, если ты умрешь. – голос предательски дрожит, выдавая какой-то писк и я закрываю глаза, покрывая лицо Нерона поцелуями. – Не смогу, понимаешь? Не смогу! Я не отпущу тебя. Я поеду за тобой, куда угодно, хоть на Арену. Я люблю тебя, Нерон! Люблю!

+1

113

Я слежу за ее реакцией на мои слова о Греге, и вижу, как белеет лицо Регины. Она закрывает лицо и всхлипывает, сглатывая подступившие к горлу слезы. Моя жена... Моя маленькая, сбежавшая из Капитолия под угрозой быть пойманной и наказанной, сейчас собирается расплакаться от того, что ее муж и отец затеяли опасную игру. Моя хорошая...

- Рассказать мог только он, а так как вы не виделись... Думаю, он откладывает это до лучших времен, - все пытаюсь шутить, потому что не знаю, что делать и что еще говорить. - Думаю, когда он узнает, то без некоторой части моего тела мне будет даже легче бегать по Арене.
Регине мои шутки совсем не нравятся. Мне тоже. Впрочем, дело не в шутке, а в их поводе. В Играх, которые на носу, и завтра два шанса из трех, что в итоге прозвучит мое имя.

И Регина сдается. Она встает и идет ко мне, а потом буквально падает на мои колени, тут же обнимая, беря мое лицо в ладони и всматриваясь в него. Ее поцелуи легкие, с запахом сигарет, мятного чая и солоноватым привкусом.
- Я люблю тебя, - отзываюсь, прижимая ее к себе, и Регина даже не пытается теперь унять всхлипы. И внутри все сжимается. Я так не хочу оставлять ее одну здесь. Она шепчет, что не хочет отпускать, что хотела бы поехать со мной, куда угодно.
- Эй, нет. На Арену я тебя взять не могу, мне нужно поднабраться новых секретов, которые я бы мог от тебя скрывать, - улыбаюсь. - У меня больше нет секретов от тебя.

Да, завтра Жатва. Да, мое имя - в двух случаях из трех. Да, я могу погибнуть. И я скорее всего погибну, если попаду на Игры. Но, боги, сейчас я жив. И не верю, что меня назовут или что я непременно погибну. Обманчивая уверенность, да, но я имею на нее право, пока я чувствую тепло женщины, которая любит меня и которая прячет заплаканное лицо у меня на плече, вздрагивает, успокаиваясь, и которую я люблю больше жизни.

- Послушай меня, - теперь моя очередь взять ее лицо в ладони. - Если завтра назовут мое имя или я назову его сам, - вижу, что она хочет что-то сказать, но я не позволяю. - Мы попрощаемся, и ты вернешься домой. И будешь не отлипать от экрана. Я знаю, так и будет. И если вдруг меня не станет, знай, что я до последнего своего вздоха хотел вернуться к тебе. - Я обнимаю ее крепко, качая в объятиях, и чувствую, взгляд мутнеет от слез. Боги, я так не хочу расставаться с нею. Мы столько еще не успели.

Я поднимаюсь вместе с нею и иду наверх, осторожно укладываю Регину, помогая ей расстаться с платьем. Целую каждый дюйм ее кожи. Шея, плечи, грудь, живот. Хочу запомнить ее сейчас всю, каждую ее черточку и линию.
- Если бы можно было обернуть время вспять, я бы начал топить тебя с первой секунды нашей встречи, чтобы у нас было больше времени вместе.

Я знаю, как ей страшно. Чувствую это в ее подрагивающих пальцах, в этом взгляде, которым она так цепко держит меня, в этих поцелуях, которые приковывают к ней.
- Ты лучшее, что со мной случалось, и это уже ничто не изменит.

Ничто не изменит. Ни Сноу, ни Жатва, ни Игры, прошлые или грядущие. Ни мое имя, вытянутое и названное громко, во всеуслышание, потому что на площади стоит гробовая тишина.

...

+1

114

Нерон отшучивается и от его шуток становится еще горше, потому что это доказывает абсолютную безысходность ситуации. Возможно, то последний вечер в нашей жизни и мы ничего не можем с этим сделать. Все прошедшие годы совместно-проведенного времени, все самые счастливые часы, которые я проводила с этим человеком, вдруг собираются в одну точку и взрываются, оставляя после себя пустоту. Гнетущую и тяжелую.
Мой любимый человек говорит о том, что завтра его вытащат его имя или он вызовется сам и в каждом слове столько боли и столько уверенности в правильности своих действий, что я и слова сказать не могу. А когда он говорит о том, что его не станет, я отчаянно мотаю головой, хотя он так крепко держит меня и от этого мой порыв отрицать его слова становится отчаянным.
Я могу прокричать о том, что не пущу его на Арену. Но как бы сильно я не билась, это ничего не изменит.
Я и представить не могу жизнь без него и сама мысль, что его не будет в этом мире заставляет все внутри сжаться будто от могильного холода. Я не смогу без него.
Конечно, я отдаюсь ему, забывая все обиды. Я просто не прощу себе, если мы расстанемся на такой ноте. Не прощу себе того, что перед уходом он не будет знать, как сильно я его люблю.
Он шепчет мне столько всего, столько о прошлом. Только теперь это уже не имеет значения. Сделанного не воротишь, время не повернешь вспять. Я впервые за долгое время хочу говорить о будущем, и не могу. Теперь, возможно, это тоже не имеет значения, потому что мое будущее мне не нужно. Не нужно без него. Я хочу наше будущее.
- Я люблю тебя. Я всегда буду любить только тебя.
Я стараюсь не закрывать глаз, чтобы запомнить мужа вот таким, ласковым, любимым, любящим. Я так люблю, как он на меня смотрит, как касается меня. И это чертовски странное и горькое ощущение, как будто он наполняет пустоту внутри меня и в то же время, разрушает меня до основания, так что уже никому и никогда не удастся меня собрать.
Я не засыпаю. Не могу спать. В голове столько мыслей и они оглушают, лишая сна. Утром я держусь, когда за мальчиками приходит машина. Обнимаю каждого и каждому говорю, как люблю их. Они не заслужили такого. Не после всего, что с ними было.
И в толпе я стою, безразлично глядя красными глазами на пустую трибуну. И сердце бьется быстрее, когда выводят всех Победителей. Имя Арлин в чаше единственное и она смотрит пустым взглядом прямо перед собой. У нее нет сил посмотреть на близких ей людей, она не хочет прощаться. А я не отрываю взгляда от того, как рука мэра ныряет в чашу, вытаскивая одну бумажку из трех. а мне кажется, что на всех трех написано только одно имя.
- Следующим участником 75-ых Голодных Игр становится... Нерон Сцевола.
Никаких аплодисментов, восторгов. Ничего такого, чем мог бы взорваться капитолийский народ. А я клянусь, у меня останавливается сердце. И не запускается. Я просто понимаю, что я не смогу выполнить сказанное Нероном. Я не смогу отсюда уйти, потому что навсегда останусь на этой площади. Только что мэр объявил время моей смерти. Нет больше Регины Сцевола. Она умерла вместе со своим мужем.
Я стою в первом ряду, как жена Победителя. Чувствую, как Мэг удерживает меня на ногах. А я сама и не понимаю, что собиралась завалиться на колени. И не понимаю, как к горлу подкатывает панический страх и желание завыть. Только вот…
- Я вызываюсь добровольцем.
Молчание перестает быть обреченным, теперь это шок. Никто бы не удивился, если бы Аврелий вызвался вместо Нерона. Он и собирался, но никому о своих упертых намерениях не сказал. Но неожиданно для всех, прежде чем Аврелий успел открыть рот, добровольцем вызывается Виктор.
Дальше, все как в тумане. Я и не разбираю, что происходит. Не понимаю, не вижу, не слышу. Меня толкают куда-то, тащат и я будто просыпаюсь ото сна, когда оказываюсь в комнате Дома правосудия наедине с Нероном. А у меня руки деревянные и вообще я больше на куклу похожа сейчас, но каким-то задним мозгом я управляю телом, кидаясь к мужу, все повторяя:
- Это не ты? Не ты, да? Не ты идешь на Арену, да? – я захлебываюсь словами, крепко цепляясь в мужа и чувствуя тепло его тела.
Их с Аврелием назначили менторами. Кто-то из них возьмет под свое крыло Арлин, а кто-то – Виктора.
- Боги, я уже подумала… Я думала… Мне показалось, что я больше никогда тебя не увижу! – это не истерика, это счастье. Такое счастье, которого я не испытывала даже когда приехала к Нерону, сбежав из Капитолия. И смех у меня сейчас странный, нервный, но счастливый. Это так здорово чувствовать объятия моего мужчины, не горькие перед расставанием, а действительно счастливые. Он так крепко меня сжимает, мы целуемся, то и дело улыбаясь, как идиоты, хотя оба понимаем, что Виктор пожертвовал своей жизнью, ради Нерона. Зачем? Только мне уже не интересно. Мой любимый будет жить. Это самое главное. – Пообещай мне, что вернешься. Нерон, пообещай, что ты вернешься ко мне!

+1

115

Я засыпаю так крепко, что словно бы умираю. Я проваливаюсь в сон буквально, обнимая Регину, которая прижимается ко мне всем всем телом, будто желая срастись.
Мне не снится ничего, но наутро я просыпаюсь с пустой и гулкой головой и словно весь отлитый из свинца. Мне кажется, что мои руки и ноги непомерно тяжелые, что я едва переставляю их.
Регина накрывает нам завтрак, и мы все втроем едим будто машинально. Я не чувствую вкуса, но точно чувствую голод, только еда как будто камни набивает мой желудок. А я бы хотел запомнить этот стол, если вдруг не придется за него вернуться снова.

Малой молчалив и собран. И вообще он кажется мне натянутой струной - только тронь - и зазвенит. Он на мгновение отпускает себя, когда обнимает Регину, крепко цепляясь за нее, сжимая в руках. Она что-то шепчет ему, и он кивает, а потом выходит, оставляя нас вдвоем.
Беру Регину за руку и целую руку там, где на пальце обручальное кольцо. Она никогда его не снимает.

...

Площадь полна людей, здесь собрался весь город, потому что это Квартальная бойня, и никого из тех, кто внизу, не ждет жребий. Он ждет кого-то из нас, стоящих на крыльце. Арлин свой знает, он на нее один, и ее имя единственное. Она не смотрит ни на нас, ни на толпу, ее взгляд блуждает где-то, пока она стоит, вытянувшись по стойке смирно. Все внимание к нам и к тому, как рука опускается в чашу. Мне кажется, я засматриваюсь на Регину, потому что пропускаю тот момент, когда записка с именем разворачивается, и оно звучит изо всех микрофонов. Оно мое.
Сердце ухает в пятки, и я вижу, как Мэг подхватывает внезапно подкосившуюся Регину. Они назвали меня, да, родная? Почему я не могу оторвать взгляда от своей жены?

Я как в замедленной съемке перевожу взгляд на Аврелия, и вижу, как малой поворачивается ко мне... как открывает рот, и, честно, в этот момент я готов сам поднять руки, чтобы толпа по команде начала меня приветствовать, и вызов моего брата утонул в этом крике. Но только я слышу не голос Аврелия. Это Виктор. И это его руку поднимает мэр, и это ему кричат.

Все в каком-то тумане. Мы с Аврелием все равно поедем в Капитолий, но... мы не окажемся на Арене.
Регину приводят ко мне, и она словно слепой котенок натыкается на все, что только возможно, пока идет ко мне. Она будто помешалась, и все спрашивает меня, не снился ли ей сон. Хотел бы и я знать ответ на этот вопрос... Обнимаю ее, стискиваю в объятиях. И не могу поверить.

- Я не иду на Арену. Я не иду... - шепчу ей, заглядывая в ее глаза. - Я вернусь к тебе... Я вернусь... - чувствую, что по моим щекам бегут слезы. Я не оставлю мою Регину, я... Я не хочу умирать. Да, это пир во время чумы, но я не могу не улыбаться, не могу не радоваться, что смерть меня миновала в который раз. Все будет минутами позже - Виктор, Арлин...
Аврелий накрывает нас обоих с Региной, обхватывает, вздрагивая всем телом. мы не слышали его шагов.

- Нам пора...

...

Мы уезжаем через полчаса, но с Регной прощаемся там же, в комнате в доме мэра. С Виктором мне удается переговорить только вечером.
- Не ради тебя, ради сына.
- Знаю.
Мы с Виктором по непонятным причинам недолюбливаем друг друга. Я не знаю, откуда это повелось. Наверное, я всегда ненавидел его, потому что мать любила его больше, чем отца. Не знаю.

Решено, что Виктор и Арлин будут держаться на Арене вместе, а в союзники... Впрочем, все наши планы перестают иметь смысл, когда оказывается, что мы можем стать частью большой игры. Продлится она, правда, недолго. Виктор и Арлин должны были защищать Эвердин и Мелларка ценой жизни, и, к сожалению, оплата по счетам пришла очень рано. Слишком рано. И прежде нас бы отослали до самого финала обратно домой, но это же Квартальная Бойня, и правила меняются. Нас оставляют в столице, и есть стойкое ощущение, что мы в какой-то западне или в заложниках на случай... После этих Игр не должно остаться Победителей, так? Это план Сноу? Грег разводит руками и советует набрать в легкие побольше воздуха, потому что вот-вот нас захлестнет дерьмом. Он не называет, кто в курсе коалиций, сколотившихся на Арене, но наш главный союзник Хеймитч, и нет причин ему не доверять. Мне достаточно слова Грега и того, что Сойка доверяет ему.

Хеймитч велит держаться его, и других вариантов у нас нет, особенно, когда взрывается Арена.

Боги, родная, как я хочу быть дома с тобой.

....

Отредактировано Aaron Levis (Ср, 2 Дек 2015 21:18)

+1

116

Я выхватываю каждый кадр, каждую секунду, если показывают Нерона, Аврелия или отца. Я практически не выбираюсь из дома, хотя почти уверена, что Пятый затаился в ожидании чего-то глобального, чего-то…
Взрыв гремит на Арене так, что кажется доходит и до нас и земля сотрясается. Доходит. Сотрясается. Я чувствую, как я трясусь, потому что понимаю, что это начало. Только это будет потом. Очень потом.
Сейчас меня занимает только одна мысль. Мой муж, мой отец, мой брат. Они втроем находились в Капитолии в этот момент. Что с ними? Где они? Я ничего не понимаю, и главное, я просто не знаю, где искать эти ответы. Боги мои, если только с ними что-нибудь произойдет, то я этого не перенесу. Глухая тишина по части информации еще более страшное наказание, чем горький ответ, что мои любимые, мои близкие, моя семья… Что они мертвы.
Капитолий прекращает вещание, как только Арена мелькают кадры, как Арена полыхает огнем. Нам неизвестно ничего и ни о ком. Что же стало с символом Сойкой, что стало с остальными трибутами, которые выжили? Что стало с менторами?
Я могу представить, что Сноу в ярости. И в таком состоянии он способен на что угодно, потому что его жестокость не знает границ. Я краем уха слышу, как за окном миротворцы кричат друг другу, как они маршируют. Я всей кожей чувствую, что нам завинчивают гайки.
А у меня в голове только одна блядская мысль.
Они живы?
Боги, я никогда вам не молилась, но если вы меня слышите, то прошу вас, пусть они будут живы! Просто дайте мне знак и я сама доберусь до них. Доползу до Капитолия. Но к ним. Чтобы увидеть, чтобы обнять, живых, теплых. Я все что угодно сделаю, вы можете забрать мою жизнь, но прошу: дайте мне еще раз увидеть мою семью!
Ночью.
Это происходит ночью, спустя несколько дней после взрыва Арены. Спустя 6 часов после пробившегося сигнала из Тринадцатого, что Сойка жива. Я не могу найти себе места, я готова волосы на себе рвать от беспомощности. Я не знаю, что с ними и как они, и эта неизвестность меня убивает. Я должна сделать хоть что-то.
А потом в мой дом врывается отряд миротворцев и крича что-то в разнобой, мне заламывают руки и вытягивают на улицу. Я брыкаюсь, артачусь, кусаюсь, пока мне наперебой говорят о том, что я предала Панем, что я порочу Панем своим существованием, что я отвечу за грехи своего отца и за свои. И отвечу прямо сейчас.
Площадь освещена, я стою на коленях, привязанная к столбу и не вижу людей, которых собрали на площади, ради очередного зрелища.
- Вы считаете, что Панем пошатнулся! Но ничего не изменилось и не изменится! Грязные предатели, очернившие Панем и нашу веру в Панем будут караться самой жесточайшей мерой наказания. Никто не уйдет от правосудия! – капитан орет на всю площадь, пока на него смотрят сотни пар глаз. – Это будет вам первым уроком! Каждый ответит за свое предательство. Каждый! – капитан указывает палкой на толпу. – Панем сегодня. Панем завтра. Панем навсегда.
Мой крик раздается в глухой тишине. Люди смотрят, как удар за ударом обрушаются на мою спину, но я не вижу их глаз. Потому что больно, потому что плачу, ослеплена. И хотелось бы мне сказать, что я ослеплена светом. Но это гнев. Чем больше он бьет меня, тем больше я злюсь. Так всегда. Это кристально чистая ярость, возбуждающая во мне противостояние, вредность, как хотите. Я отплачу ему за это. И я наконец-то начинаю ясно мыслить.
10 ударов. Ровно 10. Я считала каждый. Боль от ударов слилась в унисон и теперь каждый мускул на теле болит. А я все таки четко различаю. Как давно я не ощущала этой ясности ума.
Меня отвязывают и ставят перед толпой, поворачивая спиной ко всем, чтобы каждый смог осознать всю тяжбу последствий любого противостояния власти.
Только никому не страшно.
И когда капитан разворачивается спиной, объявляя о том, что казнь окончена, я не шевелюсь с места. Никто не шевелится. Я как никогда крепко стою на ногах, пусть они и подрагивают. Никому из миротворцев и мне тоже и в голову не приходит, что собрав здесь всех, власть в Пятом подписала себе смертный приговор.
Прости меня, родной. Не знаю, жив ты или нет, но если жив, ты точно убьешь меня, если узнаешь о том, что я сейчас сделаю.
Моя рука взмывает вверх и жест моих пальцев, складывающихся в тот самый символ Сойки как будто дает сигнал к действию.
Честно, я хочу показать фак. Но сейчас дело вовсе не в моей личной позиции, а в позиции всех. За два года, мне казалось, что я никогда не притрусь к этим людям. Но это оказалось неправдой. И как я срослась с Нероном, так же срослась и с этими людьми. Выходит, не так уж херово я вела себя эти годы.
Свистеть я не умею. Но моего жеста достаточно. Я слышу, как капитан отдает приказ пристрелить меня. Только его крик потухает в оглушительном вое толпы, в дымовой бомбе, в боевом кличе порабощенного, но вновь восставшего народа Пятого. Нет, народа Панема.
Меня кто-то подхватывает и под всеобщую месиловку меня утаскивают домой. Ко мне домой. И следующие несколько дней идет ожесточенная борьба между местными и миротворцами. И она горит, ярким пламенем Китнисс Эвердин, горит красным цветом ее символа Пересмешницы, звенит мелодией девчонки из Двенатцатого, придавая всем сил на борьбу за свою свободу.
Многие женщины укрываются в моем доме и как-то незаметно для меня, наш с Нероном дом становится убежищем. Меня латают заодно, обмазывая спину мазями, меняя повязки, ухаживая за мной и за другими, что ищет спасения от бойни, что разворачивается за дверьми дома. Есть и другие дома, такие же как мой и их много, потому что никто не остается равнодушным в такой час.
А потом Майк возвращается к нам, весь израненный, грязный, но довольный.
- Мы отбили город. Мы держим железную дорогу. Мы можем продержаться.
Мы можем продержаться. Только сколько? И кого мы ждем?

+1

117

Мы бежим из Капитолия, и земля горит под ногами. Распорядитель Игр Плутарх Хэвенсби, которого я несмотря ни на что, ненавижу, Хеймитч, Эффи... На этом борту, который летит в Тринадцатый следом за планолетом, на борту которого Эвердин и другие победители, много тех, кто знал о взрыве, кто готовил его столько времени, и среди них не только мы, но и Грег. Он бежит с нами, и всю дорогу сидит, пристегнувшись и закрыв глаза. Сложно поверить, что он боится летать.

А мы направляемся в считавшийся прежде мифическим Тринадцатый, но я могу думать только о том, что происходит дома, и как Регина выживает. Хэвенсби говорит, что вся надежда на то, что Дистрикты всколыхнутся, как один. Пятый восстанет, я знаю это, мне ли не знать, но, боги, моя жена не Огненная, я боюсь, что она сгорит. И я рвусь домой,только наш курс нельзя изменить, и мы летим в Тринадцатый, а Хэвенсби обещает сделать все, чтобы мы с малым оказались дома.

Тринадцатый дистрикт... Я не впечатлительный, но, черт побери, почему они так долго торчали под землей как кроты, пока нас зарывали в землю? Это раздражение с примесью надежды. С их оружием мы можем тягаться с Капитолием на равных.

Грег объявляет Койн о своем желании отправиться в Пятый. Президент настаивает, чтобы мы с Аврелием как победители и символы сопротивления поберегли себя и не лезли в костер, а остались здесь, тем более, что готовятся съемки промороликов, и, когда Тринадцатый окончательно прорвет информационную блокаду, тогда...
- Тогда снимите все нужные кадры и отпустите, президент. Там осталась моя жена, мой дом, мои люди!
- Нерон, на кону судьба Панема, и... - Альма разговаривает со мной как с маленьким мальчиком. Аврелий сидит, опустив голову. Президент уже зарезала его попытку выговориться, а Грег как будто просто ловит кайф от того, как я подвожу себя под местный трибунал.
- Судьба Панема не будет иметь для меня смысла, если не будет моей жены и моего дома.

И вступается Хэвенсби. Он убедителен как кот, который трется о ноги, чтобы взобраться на колени, и Альма уступает. Уступает так, что кажется, будто наше возвращение в пятый - ее план. И Грега она отпускает тоже. Ну еще бы, и с него среди оборванцев Пятого можно поиметь бонусов в копилку. Знаменитые капитолийцы, приближенные Сноу променяли его на то, чтобы помочь Панему!
И мы отрабатываем своими мордами достаточно материала, чтобы из этого могли склепать агитки. Мне не терпится домой. Сводки, которые поступают скупо и нерегулярно, говорят, что пятый в огне, что ведутся бои за доступ к железной дороге и за контроль над станциями, которые поддерживают железнодорожное полотно и питание ряда Дистриктов. Много погибших. Их имен не называют.

Дни тянутся бесконечно, я не нахожу себе места. Пока Регина где-то в пылающем Пятом, я теряю ее здесь... Но данное нам обещание выполняют, мы садимся в планолет, который летит в Пятый.
- У вас найдется пижама и зубная щетка? - спрашивает Грег, глядя на меня.
- Зачем? Мы спим голые и не знаем, что такое зубная щетка, - отвечаю я. Регина будет чертовски рада увидеть отца... Любимая моя... Закрываю глаза, но Грег пинает меня и протягивает мне какой-то листок. Не листок. Помятое фото, то самое, которое привез тогда Иврелий.
- А ты свои зубы о чувство юмора выбелил?
- Я много раз был женат и грыз кости моих тестей, в них много кальция.

Мы высаживаемся в условной точке, где нас встречают местные. Я узнаю их по голосам, когда они просят назваться. Знаю, того требует безопасность, но в их вопросах я слышу облегчение. Свои. Командир группы - Джек. Их с Арлин связь оборвалась в тот день, когда Сноу назвал принцип отбора на Бойню. Она сама порвала ее.

Джек на ходу обрисовывает ситуацию, и я не перебиваю его. Но он ведь понимает, кто меня интересует сейчас?
- В вашем доме находится часть жителей. Деревню не трогают, но мы тем не менее выставили патруль, укрепили погреб, чтобы можно было спрятаться...
А еще он рассказывает о том, как началось восстание.

Я знаю, что поздняя ночь, но я стучу в дверь. Заперто изнутри, но кто-то же дежурит там? Аврелий шепчет, что я перебужу людей, а мне плевать. Вот именно сегодня - плевать. Грег стоит рядом неожиданно молчаливый.
- Ты во всем такой настойчивый? - все-таки хмыкает он. Сучок. - Тогда понятно, что она в тебе нашла...
- В вашу дочь я стучусь нежнее! - срываюсь я, а малой прыскает от смеха. Ну да, смешно. Черт. Я схожу с ума, потому что я тоже начинаю смеяться. Я... Я точно схожу с ума. Я знаю, что моя жена пусть и не совсем цела, но жива, и я вот-вот увижу ее. Сколько раз я видел ее во сне... И наяву - стоило просто закрыть глаза и вспомнить ее голос... Она словно приходила ко мне. Моя любимая, моя хорошая...

Дверь открывает Брайан. Он здесь вроде внутренней охраны и на подхвате. Я вхожу и чувствую сразу подкоркой, что здесь теперь живут и другие люди, но все равно это мой дом. Я вернулся домой, и все, кто нашел здесь приют, мои гости, и моя жена приняла решение помочь им. Я вернулся домой... Мы вернулись.

....
.

+1

118

Когда в доме ведутся разговоры только о войне, а ты совершенно не знаешь, что произошло с твоими близкими, то прислушиваешься каждому шороху, каждому шагу. Мне все кажется, что вот сейчас Нерон зайдет на кухню, молча вытащит сигареты и начнет пыхтеть как паровоз. А я буду ворчать, потому что из-за него уже все шторы пропахли табаком и в кухне уже совершенно не пахнет едой. Давно хотела сказать Нерону, что в кухне должно пахнуть кухней, а не холостяцкой берлогой.
Он поржет. И скажет какую-нибудь гадость.
Стук в дверь вырывает меня будто из сна, но я слышу его сразу и отчетливо. Он нетерпеливый и тревожный и у меня внутри все сжимается, потому что с такой настойчивостью ничего хорошего обычно не приходит.
- Брайан, кто это? Мы кого-то ждем? – я спрашиваю у проходящего мимо мужчины.
- Посиди здесь. – он жестом руки велит мне сидеть на месте. Он и сам не понимает, что происходит, но он собран и осторожен. Ему тоже не понравился настойчивый гость.
Я слышу голос Брайана, но не могу разобрать слов. Поднимаюсь со стула. В принципе, если не начались крики и пальба, то уже хорошо. Так что хочу проверить, кто пришел. Раненые? Забавно, а сама-то прихрамываю, поясница частенько горит огнем.
Бинт выпадает у меня из рук. Я так долго ждала этого момента, что теперь не могу поверить в него. Я не могу поверить, что вижу своего мужа. Живым. Улыбающимся. Он озирается вокруг, как будто ищет кого-то. Меня, меня ищет, знаю. Потому что я все это время искала его взглядом в этом доме, который перестал быть только нашим. Но чувства, они же по-прежнему только наши, только на двоих. Эта тоска друг под другу.
Он ловит мой взгляд и замирает. Почему же ты замер, милый? И я делаю шаг к нему и мне кажется, будто между нами бесконечность. Сколько мы не виделись? Я и сказать не смогу, потому что каждый час без него был вечностью. Пока я спала, мне виделся Нерон, а когда бодрствовала, снова думала о нем.
Я чуть ли не сбиваю мужа с ног, обнимая его так крепко, как только могу, целуя, трясясь, потому что поверить не могу, что он рядом. Всякий раз не могу поверить.
- Боги, я так боялась, что я больше никогда тебя не увижу. Я с ума сходила без новостей о тебе. – меня не волнуют окружающие вокруг, я никого и не видела, кроме Нерона. И сейчас не вижу. Мой любимый, мой самый родной человек жив. Что мне еще нужно для счастья? – Где тебя носило, родной? – целую мужа, не могу удержаться, я слишком скучала по теплу его губ. - Где эта капитолийская шмара, с который ты мне изменял все это время?
Перед самым их с Аврелием отъездом, я попросила мелкого присматривать за братом.
- Он слишком падок на капитолиек.
И сейчас я возвращаю шутку моему милому, потому что наконец начинаю понимать, что он рядом, что он жив и цел.
- Я тут. – отзывается кто-то на мой вопрос, вместо Нерона и я обращаю свой взгляд на носителя до боли знакомого голоса.
И внутри вдруг все опускается и слова куда-то теряются. Я вижу знакомые, родные, пронзительно голубые глаза, которые по какому-то дикому стечению обстоятельств обожаю в своем муже. Я узнаю отца, хотя мне показалось, что прошло больше чем два года с нашего последнего телефонного разговора.
Я отхожу от Нерона и тяну руки к отцу, будто надеясь, что это не иллюзия и Грег берет мои руки в свои, убеждая, что он реален и смотрит на меня как-то странно замерев, молчаливым, тяжелым взглядом.
- Папа…
Я обнимаю его, буквально стискивая в объятиях и он охает, а потом смеется.
- Откуда только столько сил взялось? Я начинаю думать, что ты сама завалила всех миротворцев. – а я реву ему в грудь, потому что отец выше меня и черт возьми, я понимаю, как мне этого не хватало. – Ну чего ты ревешь, идиотина?
- Сам дурак. – сквозь всхлипы выдаю я, а отец берет меня за плечи, отлепляя от себя и вытирая слезы с моих глаз.
- За языком так и не следишь? – он улыбается, но вижу, что говорит совсем не о том, что я сейчас обозвала его дураком. Ничего. Все это можно пережить. Главное, что теперь, все мои родные рядом. И я чувствую себя как никогда целой. Хочу остаться в этом моменте. – Так и будем стоять на пороге?
- А где Аврелий? – я оборачиваюсь, выискивая мелкого и боясь, что случилось худшее. Но он появляется в обнимку с Лив и отходит от нее – ко мне. А я смеюсь. – Едва за порог ступил, а уже девчонок лапаешь? Покажешь отцу ванную? – прошу я мелкого. – А я приготовлю вам поесть.
- Стой, стой. Я не взял с собой таблетки от отравления. – ржет отец. – В этот раз понос будет натуральный? – смотрит на Нерона. – Помню однажды…
- Помолчи уже. – огрызаюсь я, прерывая отца. – Если не замолчишь, сегодня тоже запомнишь навсегда.
Папа поднимается вслед за Аврелием, а я наконец прихожу более менее в себя и смотрю на Нерона. Беру его за руку и вновь крепко обнимаю. Мой любимый, мой самый дорогой человек. Боги, он делает меня такой счастливой, какой я могла никогда не быть.
- Спасибо. – шепчу ему в губы и целую. – За отца. И что сдержал обещание и вернулся.

+1

119

В какой-то момент мне кажется, что сейчас я услышу что-то вроде... "А Регины здесь нет... Мы не хотели сразу говорить тебе..." Честно, это бедовая мысль возникает в моем мозгу, потому что... Ну где же Регина? Почему она не встречает? Но она выходит ко мне, осторожно всматриваясь в лица тех, кто вломился в ее дом среди ночи, и сколько стоит этот взгляд, когда она узнает меня!

Мы не виделись месяц, и он казался вечностью, так много за него успело произойти! Регина осунулась, побледнела и выглядит как будто болезненно. Даже эта теплая вязаная кофта на ее плечах кажется какой-то непомерно огромной, и моя девочка стала совсем худенькая. Мне даже думается, что я вижу не ее, а ее призрак, пока Регина не преодолевает общее для нас обоих оцепенение и едва не сбивает меня с ног, когда вдруг врезается в меня, забирая в объятия. И я как будто оседаю. Хочется стиснуть ее в объятиях, но я чудом вспоминаю о том, что Регина затянута в бинты после наказания, и поэтому просто отдаюсь ей сам, смыкая руки за ее спиною, забирая ее в кольцо, утыкаясь носом в ее волосы, которые пахнут мылом. Как же я скучал...

Регина дрожит, как осиновый лист и, наверное, сама не замечает, что и плачет, и улыбается. Моя красивая. Держу ее лицо в ладонях, а она все касается моего лица, словно проверяя, я ли это.
Каким же долгим может быть домой, даже если не был здесь всего месяц... Наверное, дело в том, что я мог совсем не вернуться.

- Я понял, что не смогу найти другую такую во всем Капитолии, и вернулся... - шепчу, целуя ее нос, губы, веки. Я дома.
мы на какое-то время теряем ощущение реальности, пока Грег не вставляет свою монетку. Регина вздрагивает, наконец замечая его, потом смотрит на меня, затем снова на отца... И я киваю ей. Да, это он. Она словно движется в темноте наощупь, протягивая к нему руки, и Грег ловит их. Он пытается шутить, но я вижу, как блестят его глаза, и в них не насмешка.

Регина навзрыд плачет, утыкаясь в ворот его пальто, и все никак не отпускает. Мне кажется, что она бы точно упала, если бы не держалась за отца, а он не поддерживал ее. Потом она поспешно утирает слезы, словно не хочет, чтобы их видели, и спрашивает, где Аврелий. А малой уже встретил свою пассию и сияет как начищенный пятак. Регина обнимает его и тут же велит помочь Грегу сориентироваться в доме.

В нашем доме.

- У меня не было выбора, иначе бы ты пришла в Капитолий и выиграла войну одна, собрав все лавры и ни с кем не поделившись, - целую ее руки.

Регина бежит на кухню, чтобы накрыть на стол, и мне так хочется пойти за ней, но она и меня выставляет умыться.
В нашей спальне все так, как я оставил. Я сажусь на край постели и закрываю глаза. Я словно концентрируюсь в этой точке и уверяю себя в том, что это не сон, не галлюцинация. Грег выдергивает меня, заглядывая. На шее у него полотенце, а волосы влажные. За ужином мы узнаем, что вода была еле теплая. Да, с началом мятежа были часты не просто веерные отключения электричества, но и значительное ослабление подачи энергии, так что часто мыться приходилось либо холодной водой, либо греть ее на плите и так постепенно набирать ванну. Вот и сейчас свет гаснет прямо за столом, и Регина зажигает фонарь, а потом меняет его на керосиновую лампу.

Еда самая простая. Картошка в мундире, черный хлеб и немного мяса. С началом восстания исчезла рыба и многие овощи, которые доставлялись из других дистриктов. Наверное, и эти запасы подойдут однажды к концу, потому что пятый сам почти ничего не выращивает.
- Вкусно, - хмыкает Грег. - У вас тут какие-то специальные продукты, которые даже моя дочь не испортит?
- Грег, ваша дочь отлично готовит.
Он показательно закашливается.
- Ты про которую? Которая в моих фантазиях?
Аврелий смеется, а Лив улыбается, положив голову ему на плечо. Женщины не едят с нами, говорят, что уже ели, а вот нас решают накормить. Хорошо, что Мэг спит. Она бы последнее выставила на стол.

- А койку мне в этом доме постелют? - спрашивает Грег у меня. - Что скажешь, хозяин?
А Регина все насмотреться нас не может, переводя взгляд с меня на отца, а затем на Аврелия. Она сидит между мной и отцом, и я целую ее в висок, накрывая ладонью ее руки.

....

+1

120

Я не могу поверить в том, что происходит сейчас. Я даже в самых смелых своих фантазиях не могла представить, что когда-нибудь мы будем сидеть вот так, вместе, за одним столом и папа будет делить стол с Нероном, еще и называть его хозяином дома. Я могла представить, что мы с Нероном бы жили в какой-нибудь отдельной квартире и отец существовал бы где-то рядом. Но не настолько. И как я к этому отношусь теперь? Потрясно! Мне нравится сидеть с ними, со всеми.
Мне нравится чувствовать тепло тела моего мужа рядом и то и дело слышать папины комментарии относительно моих кулинарных способностей. Но еще больше мне нравится, как ладят мои мужчины. Два самых дорогих мне мужчины в жизни. Хотя возможно скоро это число изменится.
Нерон терпелив и я невероятно благодарна ему, что он дает нам время с отцом побыть наедине. И конечно же, как врач, папа не упускает возможности взглянуть на мою спину, а заодно нанести мазь и перебинтовать. Обычно этим занималась Лив и Мэг. И хотя в отце чувствует профессионализм, но не менее и отеческих ноток в его жестах.
- Ну, теперь вам не скоро придется покувыркаться с супругом. – изрекает в итоге Грег, после того, как поиздевался надо мной, ощупывая, рассматривая раны. Больно. Чертовски больно. До сих пор.
- Оставь свои фантазии при себе.
- Мои? – смешок, но какой-то хриплый. – Это скорее твои фантазии. И насколько я успел понять, серьезные намерения твоего муженька.
Я фыркаю, отмалчиваясь. Что тут скажешь? Нерон был моим мужчиной и черт возьми, мы так давно не виделись. А перед нашей последней встречей мы так долго были в ссоре.
- Останутся шрамы. – я снова молчу. Конечно, останутся. Но отец говорит не об этом, а о том, какие именно останутся шрамы. Большие, уродливые. И не сравнить с тем, что у меня на бедре и животе. – Не боишься, что он тебя разлюбит?
- Меня кидали и за меньшее.
- Я не хотел тебя втягивать. – у отца была привычка скрывать самые серьезные разговоры за шутками.
- Я хотя бы знала, за что получаю. – отзываюсь. Да, иначе было бы совсем хреново. – Но я все равно на тебя очень зла. Что ты не рассказывал мне.
Отец добинтовывает меня и помогает надеть свитер. Очень многое я теперь не могла сделать самостоятельно. Поднимать руки было адски больно. Никогда не думала, что спина играет такую важную роль в повседневных движениях.
- Нечего было рассказывать. Я присоединился к ним, после твоего побега. – как давно это было. – Я не хотел для тебя такой жизни.
Он многозначительно разводит руками и я не совсем понимаю, о какой жизни он конкретно говорит. О моей с Нероном в Пятом или о войне?
- Не думал, что я так влюблюсь? – улыбаюсь.
- Скорее не думал, что к тебе применимо утверждение «с милым рай в шалаше». - хмыкает он. – Я сам с трудом представляю такую любовь.
- Потому что ты эгоцентричная сволочь. – обнимаю отца и он аккуратно кладет свои руки мне на плечи и целует меня в макушку, качая в своих руках. Так здорово снова обнимать его.
- Точно. А еще потому что двадцать лет назад в моей жизни появилась мелкая заноза в заднице, которая полностью завладела моим вниманием. – смеется он.
- Мне очень тебя не хватало.
- Мне тебя тоже. Почему-то никто больше не воспринимает утверждение, что он идиот, как комплимент.
Отец выставляет меня вон из комнаты, которую мы выделили ему внизу. Раньше это было кабинетом. Сейчас не более чем спальня для тех, кто ищет приюта в такой тяжелый час. Дни предстоят тяжелые, но я не хочу говорить с отцом об этом сейчас. Всем сегодня нужен отдых от войны, революции. Хотя бы сегодня. Я хочу, чтобы эта ночь не заканчивалась.
Я иду к мужу. Нерон в спальне, валяется на постели так, будто не был здесь целую вечность. Я вижу, как он скучал по дому. Теперь в нашем доме много других людей и даже неизвестно, сможем ли мы когда-нибудь хотя бы так, как прежде. Если мы проиграем, то жизнь сама по себе будет большой роскошью. Трудно представить последствия.
Я забираюсь на постель и подсаживаюсь к мужу. Лечь ни на бок, ни на спину я не могу. пока еще слишком больно. Так что сижу, в основном. Но сейчас это совершенно не важно, потому что рядом Нерон и я будто черпаю от него сил, хотя видно, как он устал. Я тоже устала. Ждать его и не знать ничего о нем было невыносимо. И я все еще как будто сплю и оттого, беру его за руку, а другой рукой провожу по его лицу и отросшим за полтора месяца волосам. На голове опять творческий беспорядок, но мне это так нравится.
- Думала, буду спрашивать тебя про Тринадцатый. – шепчу, улыбаясь. Горит только свеча и отражается в голубых глазах моего любимого. – Но поняла, что мне совершенно плевать. Главное, что ты вернулся. Я безумно скучала. Без тебя было тяжело. – и мне так не хочется показывать, как страшно мне было без Нерона. Да, я храбрилась перед всеми этими людьми, но страх в глубине души был ощутимым, сковывающим, холодным и липким. – Когда они вытащили меня на площадь, я боялась, что они скажут, что ты погиб. – боги, зачем я все это говорю, ведь сейчас это все не имеет никакого значения.
А то что имеет значение, слишком страшно произнести, потому что это изменит очень многое.
- Нерон…- я хмыкаю. – У меня задержка. С того самого момента, как ты уехал.

+1


Вы здесь » THG: ALTERA » Callida junctura » that's the real me


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC