Сейчас в Панеме
04.03.3014 - 14.03.3014
CPTL +6°C
D1-13 +3°C
sunny & windy
Первое солнце и сильный ветер
Новости Панема
5 января - после краткой болезни символа, съёмочная группа возвращается в Капитолий, чтобы продолжить работу над съёмками агитационных видео, особо важных сейчас. Кашмире предстоит работать в одиночку, Кристиан до сих пор остаётся в Пятом дистрикте. Вместе с телевизионщиками возвращается в столицу и Бальдер Кейн, завершивший работу над созданием ловушек во Втором дистрикте.

1 января - Китнисс Эвердин, Пит Мелларк и другие члены съёмочной группы оказались под завалом, президент Тринадцатого дистрикта, Альма Койн, едва успевает спастись бегством в компании Бити Литье и Блеска Фрайзера. План по удержанию в плену капитолийского символа и попытке захвата генерала, провален. Гектор клерик, чудом избежав смерти после встречи со своей дочерью Ангероной, предлагает солдатам обеих армий рискованный план. Оставаясь номинально под властью Капитолия, Пятый превращается в экспериментальную резервацию по объединению обеих армий. Президенты обеих сторон не в курсе такого поворота событий.

31 декабря - Альма Койн прилетает в дистрикт Пять, получив от Аарона Левия и Блеска Фрайзера сообщение о пленении капитолийского символа. План по выманиванию генерала Клерика входит в финальную стадию. Единственное, чего не знает президент Тринадцатого - Гектор уже давно готов к наступлению.


22 декабря - Альма Койн вызывает к себе капитана авиации Аарона Левия и Блеска Фрайзера, брата капитолийского символа. Президент Тринадцатого даёт им особое задание - похитить Кашмиру Фрайзер, чтобы использовать её, как приманку для Гектора Клерика.


14 декабря - повстанцы во главе с Китнисс, Гейлом и даже почувствовавшим себя несколько лучше Питом Мелларком летят в Двенадцатый дистрикт, снимать очередное промо на его развалинах. Их цель - показать Панему, какая участь на самом деле ждёт противников капитолийского режима.


12 декабря - первые же эфиры капитолийской пропаганды вызывают волнение среди повстанцев. Людям хочется верить в возможность мира. Альма Койн в Тринадцатом дистрикте собирает экстренное собрание с целью обсуждения дальнейшей военной тактики. Всё ещё осложнённой побегом экс-генерала Клерика.


6 декабря - повстанцы заявляют о себе! Прорвав телевизионный эфир Капитолия прямо во время торжественного ужина президента Сноу, Альма Койн обращается к Панему с речью от лица всех повстанцев. Граждане Панема наконец видят промо ролик повстанцев из Восьмого дистрикта.


1 декабря - в дистрикте 13 большой праздник - День Великого Воскрешения. Самый важный праздник в жизни каждого повстанца из д-13. На эту дату дистрикты - 11, 10, 9, 8, 7, 5, 4, 3 контролируются повстанцами. Все чувствуют надежду, несмотря на то, что бывший Генерал Армии д-13 - важная фигура на доске революции - отчего-то переметнулся на сторону белых.


23 ноября - часть жителей в Тринадцатом всё ещё трудится на разборах завалов в дистрикте. Китнисс Эвердин, Финник Одейр, съёмочная группа и отряд специального назначения отправляются в Восьмой дистрикт на съёмку агитационных видео. Война с Капитолием ведётся всеми доступными способами, однако предсказать невозможно не только её исход, но и окончание отдельных операций.


13 ноября - патриотическая лекция Альмы Койн прервана бомбёжкой капитолийских планолётов. Тринадцатый несгибаем, хотя бомбы повредили некоторые объекты в дистрикте. Сопротивление продолжается.

31 октября Тринадцатый дистрикт совершил свою главную победу - второй раз разрушил арену квартальной бойни и явил Панему выжившую Китнисс Эвердин. Революция началась!

THG: ALTERA

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » THG: ALTERA » Callida junctura » Pray for me


Pray for me

Сообщений 81 страница 100 из 163

81

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Я забываю, да, я совершенно забываю напомнить о разрешенном теперь первом супружеском поцелуе, и эта фраза звучит совсем глухо под внезапно ожившим взглядом Оливии. Однако едва я произношу эти слова, она словно гаснет и уже больше не загорается. Конечно, она улыбается гостям, принимает поздравления и делит радостное настроение с теми, кто окружает ее, но я вижу ее глаза... И не могу оставаться дольше, чем несколько совсем дежурных минут, прежде, чем откланяться. Мистер и миссис Молоун благодарят меня, уступая очередь мистеру и миссис Браун. Миссис Браун...

Ее порыв пожать мою руку и поцеловать на самое короткое мгновение возвращает меня в те дни, когда это прощание было тайным обещанием новой встречи, но если прежде мне казалось, что от ее губ на моей коже распускается цветок, то сейчас я словно опускаю руку в костер. Оливия благодарит меня за мой оставленный ей дар, и я поражаюсь ее смелости. Моя любовь словно вернулась ко мне прежней, беззаботной, моей. Только, увы, это обман, и напрасно я жду, что очнусь ото сна. Это жестокое прощание. Оно - напоминание о прошлом и о том, что больше нечего ждать. Нечего, кроме ее писем с разных уголков нашего континента и Старого Света, куда они отправляются с Брауном.
- Пусть ваше путешествие будет легким и приятным. Да хранит вас Господь.
Это все, на что у меня хватает сил. Я стремительно покидаю праздник, едва оказываюсь в коляске. Я словно убегаю, я хочу затвориться в своем доме и никогда не выходить оттуда. Хочу остаться один, поэтому гоню Янки вон, и он какое-то время скребется ко мне... А я сижу на кровати вцепившись в письмо Оливии из Чарлстона и платок, которым когда-то она перевязала мою никчемную рану от укола шипом диких роз.

...Святой отец, мне искренне не хватает наших бесед. Увы, их невозможно ничем заменить, даже молитвами. Я посещаю Собор Святого Иоанна Крестителя, постройка которого совсем недавно была закончена. Как бы я хотела посетить это рукотворное чудо вместе с вами, отец Аарон...
Сегодня я преклонила колени перед Господом и молилась за вас, отче. Молилась, чтобы встреча наша была скорой... Не могу передать словами, сколь долгими кажутся мне дни в далеком от вас городе и как остро мне хочется, чтобы оставшиеся две недели пролетели, как те часы, что нам с вами удается побыть вместе.
P.s. Помнишь ли ты венчание моей подруги, что ты проводил за день до моего отъезда, любовь моя? Сегодня мне снилось, что я в подвенечном платье, моя рука в твоей и Господь принимает наш союз. Мне кажется, это добрый знак, мой дорогой и однажды, все так и случится. Мы будем вместе, я обещаю тебе.
С любовью, навечно твоя,
Оливия Грейс Молоун.

Я закрываю глаза, зажмуриваюсь. Я хочу увидеть то же, что приснилось тебе, моя любовь, но наяву все иначе. Я повязал тебя с Оливером Брауном. Господь принял ваш союз. Ты видела вещий сон, но только только не увидела того, кто на самом деле был предназначен тебе...

Через несколько дней Оливия и Браун уезжают во Флориду, и... И я остаюсь один, тем же утром садясь за письмо отцу Бенедикту. Я пишу ему ответ, который так долго откладывал, и рассказываю, каким я вижу свое будущее. Он спрашивал меня о моих размышлениях о нем, и я... Я обещал Оливии уехать, но я не могу написать наставнику, что хочу оставить этот город, не вызвав вопросов, поэтому я исписываю гору бумаги, прежде чем найти слова, в которых буду казаться более воодушевленным, чем есть, и более амбициозным, чем являюсь. Я расписываю, как вспоминаю свое детство в Орлеане и как тоскую по местам, где бывал со своим дядюшкой, хотя не чувствую ничего. Я тоскую по Оливии и получаю от нее письмо несколькими днями позже после того, как приходят первые весточки ее родным. Молоуны как раз приглашают меня на ужин, где среди других близких им семей словно невзначай делятся новостью, что их дочь уже готовится осчастливить супруга первенцем. Их поздравляют, поздравляю и я, теряясь в общем потоке, а миссис Молоун все так же как будто невзначай замечает, что опасается, как бы все эти путешествия не сказались на беременности, ведь "в дороге и детки торопятся". Я смотрю на нее и понимаю, к чему это. Местным тетушкам не составит труда посчитать, когда малыш появится, что сроки не сходятся с днем свадьбы.
- Поздравляю вас, дорогие мои.

Я думаю о том, как там моя любовь, как чувствует себя, каждую свободную минуту, и, отправляя очередное крещение, держу на руках малыша и представляю, каким будет мой. Я молюсь за них, читая строки писем Оливии снова и снова, и тот час же, едва выучиваю их наизусть, сажусь за ответ, просиживая ночь до самого утра. Я пишу сразу два письма. То, которое будет вложено в конверт, и то, которое я никогда не отправлю. И второе я пишу сначала, чтобы выплеснуть на бумагу эту тоску по моей любви. Я пишу его моей Оливии Грейс Молоун. Оливия Грейс Браун прочтет то, в которое может позволить заглянуть своему мужу или же даже прочесть ему что-то. Ведь так заведено в семьях?

...Я был рад получить Ваши известия о том, что все хорошо, и что путь Ваш с супругом ладится. Ваши родители поделились новостью о скором пополнении в вашем семействе. Да благословит Господь Вас, мой дорогой друг, и даст Вам здоровье. Я молюсь об этом. Берегите себя.
Передайте мои хорошие пожелания Вашему супругу.
Ваш друг, отец Аарон.

Она пишет о том, как растет наш ребенок, и я жадно глотаю каждое слово, проводя пальцами по строкам, словно так могу прикоснуться к ней. Оливия делится мыслью о том, что скорее всего это мальчик, хотя Браун считает, что девочка. Он видит ее каждое утро, обнимает  и может размышлять о том, кто растет внутри моей любви, а мне остается только читать и перечитывать письма, представляя, какой стала Оливия. А она спрашивает обо мне, о том, в городе ли я, и я бросаю взгляд на мои пожитки, которые уже дожидаются меня в гостиной. Через день я уезжаю в Орлеан, я уже освободил комнаты новому священнику, и попросил все письма мне пересылать на мой новый адрес. Когда Оливия вернется, меня не будет здесь.

...Я рад узнать, что Вы чувствуете себя хорошо, и что Вы и Ваш малыш здоровы. Умоляю, берегите себя, помните, что Вы теперь мама. Вы, должно быть, очень изменились, но наверняка все так же прекрасны. Ваш муж счастливый человек.
Я дописываю Вам это письмо в последний раз из своего дома, уже рассвет, а завтра я уезжаю в Орлеан. Теперь в церкви будет служить отец Габриэль, вот-вот он появится здесь. Я посылаю Вам мой новый адрес, и, надеюсь, что даже среди Ваших родительских забот Вы найдете время писать мне. Я как и Вы с теплотой и любовью вспоминаю каждый день нашего знакомства. Да благословит Вас Господь, Оливия.
Мои добрые пожелания Вашему супругу.
Ваш искренне, отец Аарон.

И еще одно письмо добавляется к неотправленным.
…Если бы ты знала, как я тоскую по тебе и как проклинаю себя за то, что бессилен, чтобы быть с тобой и нашим малышом, растущим тебе. Как я представляю, какой ты стала, и как наш ребенок отзывается нам… Мои фантазии – вот все, что у меня есть, и перед сном я не молюсь, а думаю о тебе.
А затем - еще.
…Я люблю тебя, я бьюсь от ревности к Брауну, что он может делить с тобой драгоценные минуты счастья, которые могли бы быть нашими. Умоляю, береги себя и ребенка. Мне не терпится увидеть тебя, но я уезжаю, и письма – все, что останется. Прошу тебя не молчать, но если однажды ты перестанешь писать, помни, что ты самое прекрасное, что случалось со мной. Прости, что я обманул твои ожидания, что не могу быть рядом. Но даже так ты делаешь меня счастливым.

Я уезжаю в уверенности, что это – все. Что я больше не позволю себе увидеть ее, что пусть бумага страдает от невысказанного, от тоски, от муки, потому что она – стерпит, а мы… Быть рядом, но не вместе – было бы невыносимо. Я зарекаюсь, я обещаю, что оставлю мысли о том, чтобы найти предлог и вернуться хотя бы на день в город. Я без труда бы нашел предлог для поездки. Моя служба в Орлеане позволяет мне сделать это, я не вызвал бы подозрений или удивления. Мое обещание – как второй обет безбрачия.
Первый я нарушил.
И нарушаю второй.

Оливия написала, когда возвращается в город, и я выдерживаю все сроки. Она уже около двух и трех недель дома, когда я возвращаюсь. Конечно, я не падаю как снег на голову, я пишу об этом в одной из записок мистеру Молоуну, и он приглашает меня остановиться у них. Я соглашаюсь. Я не просто гость их дома, я приглашен на именины «новоиспеченной миссис Браун», как просит передать мне миссис Молоун. Я увижу ее. Я увижу ее!
Захочет ли она? Быть может, она принимает наше расставание и невозможность видеться как лекарство?

Что за розы в это время года! Их аромат пьянит, но я стою и упиваюсь ими. После моего приезда и обеда домочадцы остались в доме пережидать жару, а я отправился в сад. Должно быть вечером я увижу Оливию, если она пожелает прийти. Она просила меня уехать, а я ослушался. Но расставание было невыносимо. Полгода, Господи!

....
....
.

Отредактировано Aaron Levis (Вт, 19 Июл 2016 00:35)

+1

82


- Моя дорогая, что-то произошло? Плохие новости из дома?
Оливия держит в дрожащих пальцах письмо, пришедшее только сегодня от Аарона и не произнося вслух, одними губами читает строки, которые вызывают такую бурю эмоций в девушке, что вероятно, ей снова придется принимать успокоительные капли, чтобы уснуть.
Письма Аарона всегда были, словно весточкой из прошлого, того прошлого, в котором они все еще вместе, в котором Аарон целует Оливию и никто другой. Его письма были глотком воздуха в бесконечно холодном океане, теплым лучом солнца, в ненастную погоду. Даже сквозь эти целомудренные строки, девушка чувствовала невероятную тоску и едва сдерживаемые порывы раскрыть истинную сущность его чувств. В последнем его письме это было видно особенно ярко. Он назвал ее по имени и в этот момент все внутри девушки опустилось, а она закрыла глаза, вспоминая, как он произносил ее имя вслух, как звучал его голос с хрипотцой, как его горячее дыхание касалось пылающей щеки. Она помнит каждую деталь и несмотря на время никак не может забыть то, что впиталось в кожу, стало кровью, текущей по венам, что стало чадом в ее чреве.
И все же сейчас глаза Оливии тухнут и предательски блестят. И Оливер, всегда так тонко чувствовавший настроение своей молодой жены, тут же оказывается рядом, присаживаясь рядом с девушкой и заглядывая в ее глаза.
- Нет, дома все хорошо. – заверяет Оливия мужа, но голос ее все такой же глухой. – Отец Аарон оставляет нас. Он уезжает в Орлеан и будет служить там при церкви.
Оливия сама просила Аарона уехать, она даже готовила себя к этому морально, она думала, что примет его решение и эту новость, когда сообщит ей. А теперь девушка растерянно смотрит на строки, плывущие перед глазами, но не от слез. От потери смысла. С того самого момента, как Оливия прочла, что Аарон уезжает в Орлеан, она уже не могла разобрать ни слова из написанного его рукой в последующей части письма.
Что она теперь будет делать? Как она будет без него? Совсем без него.
- Что ж, Оливия, этого следовало ожидать, ведь ты и сама слышала от миссис Патмор, что святому отцу прочили большое будущее. Стоило ожидать таких хороших новостей. – мягко успокаивает жену мужчина.
- Хороших? – резко спрашивает девушка, глядя рассерженными глазами на мужа, но тут же осекается. Ей нельзя выдавать себя. И тем более, в этом только ее вина, что он уезжает. – Просто мне так жаль, что он покидает нас, Оливер. Я нашла в нем хорошего и близкого друга. Будет так жаль не увидеть его, когда мы вернемся. Я ведь не имела возможности с ним попрощаться.
- Мой свет, я уверен, святой отец приедет навестить нас однажды, если дела не стеснят его время. Но нам стоит порадоваться за него, ведь он поможет еще стольким людям укрепить веру в Господа нашего и стольким поможет советом, как помогал тебе и мне.
Оливер говорит все правильно. Он всегда говорит то, что правильно. А вот мысли Оливии ревностные, злые и собственнические. Она не хочет отпускать его, теперь она не хочет. Да, это было ее решение оттолкнуть мужчину, убедить его, что им лучше расстаться, но посмотрев правде в глаза, она не представляет, как теперь вернется домой, а ее любимого, ее единственного мужчины, которому всегда будет принадлежать ее душа и сердце, не будет дома. Его не будет в его крохотном доме, который успел стать убежищем, самым теплым, самым надежным хранителем тайн, в которых рука об руку идут порок и любовь.
- Мне так не хочется, чтобы он уезжал. Он так во многом помог мне. Он будто видел во мне то, чего не видела я сама.
- Чего же?
Оливия была непоседливой капризной девчушкой, когда Оливер Браун впервые задумался о том, что может полюбить такое юное создание. Она была озорной обольстительницей, требующей к себе внимание всех, кто ее интересует, когда встретила Аарона. Но он и его доброта… Она была недостойна его доброго к ней отношения, потому что с самого начала ее интерес к мужчине был праздным, от скуки однообразия общества. Как мог он полюбить столь своевольное и самовлюбленное создание, как она?
- За что ты любишь меня? – вдруг спрашивает Оливия у Брауна и он улыбается и как всегда отвечает серьезно.
- Ты делаешь меня живым.
В этом ли причина? За что Аарон полюбил ее? За то, что она не может усидеть на месте? Когда-то после ее выходки с участием в представлении с кинжалами, Аарон сказал, что нет никакого смысла злиться на нее за это, ведь именно такие поступки делают ее собой. Собой… Выходит, Аарон любит ее потому что она такая, какая есть, а Браун? Он любит ее за то, каким она его делает.
Оливия улыбается проводя рукой по щеке мужа, а он зовет ее спать. Она обещает, что ляжет тут же, как только дочитает письмо и принимает от мужчины поцелуй в макушку.
Она дочитает и перечитает это письмо еще несколько раз, как всегда делала. Аарон будто становился ближе к ней. Раньше. Теперь и правда, все, что останется у них – это только письма, черная роспись чернил и холодный пергамент, теплеющий от прикосновения рук.
Оливия перечитывает строки про его мольбу быть осторожной и видит в них искреннее желание быть рядом и наблюдать, как растет их ребенок в ней. Она пробегает глазами по словам о том, что Оливер – счастливый человек и видит ревность и зависть, которую испытывает Аарон, думая о том, что она принадлежит не ему одному. Как обещала.
Девушка берет бумагу и перо, ее рука медленно выводит…

Прости меня

Капелька чернил падает на пергамент и закрывает последнее слово.
Долго, мучительно долго будут сходить пятна от чернил с тоненьких пальчиков девушки, после того, как она в замедленном остервенении и отчаянии, скомкав бумагу, разорвала ее на части, запачкав чернилами свою ночную рубашку и халат.
***

Оливия и мистер Браун возвращаются домой за несколько месяцев до родов. У них уже заготовлена причина, почему срок родов не совпадает со свадьбой и придумать это было не так уж и тяжело. Случалось весь всякое. Доктор Льюис был предупрежден и хотя меж его бровей все еще пролегала морщина от легкого неодобрения, но он молчал и не высказывался на этот счет.
Да и трудно было вообще кому-то подумать, что Оливия носит ребенка не от мистера Брауна, ведь последний так заботлив к своей жене и с таким восторгом размышляет о том, кого же ожидает его молодая супруга: мальчика или девочку. Разве может оскорбленный муж так отзываться о ребенке от чужого мужчины? Поведение Оливера и для Оливии было загадкой. Ведь он так и не осмелился сказать девушке, что бесплоден. И вероятнее всего и не скажет.
Но не это занимало юную голову молодой матери, которая к восьмому месяцу стала такой необъятной, что многие, не знав истинной тайны, полагали, что чрево Оливии вынашивает целых двух близняшек, что было бы двойной радостью для мистера Брауна. Нет, сейчас даже не о ребенке речь. Оливия ждет своих именин, но причиной тому совсем не подарки и всеобщее внимание и лесть. Все дело в том что…
- Он приедет…
- Что, родная?
- Отец Аарон окажет нам честь и посетит мои именины. Как чудесно, что у него получится вырваться из Орлеана, ради, - ради нее, - такого скромного мероприятия. Уверена, он хочет со многими встретиться.
Оливер разделяет радость жены, но даже не догадывается насколько высока степень восторга и волнения девушки. Она скоро увидит своего возлюбленного, она может, пусть всего лишь коснуться его руки, но ей этого хватит. Совершенно точно хватит, потому что ей необходимо утолить эту тоску по его прикосновениям, по теплу его тела и тихому голосу.
И эти недели, что впереди перед ее праздником тянутся невыносимо долго и Оливия не выдерживает все-таки отправляя своему солнцу небольшое письмо.

… Нет слов, чтобы выразить мою Вам благодарность, что Вы сможете отложить дела в церкви и оказать мне честь, присутствуя на моих именинах. Я так же знаю, что Ваше согласие на приезд обосновано не только, чтобы удовлетворить мою просьбу, но и встречей со своими добрыми друзьями, однако, святой отец, для меня не будет лучшего подарка, когда Вы приедете.
Вернувшись домой, порой, я ловлю себя будто в растерянности и отрешенности. Я не могу привыкнуть, что Вас, мой любимый друг, нет рядом, чтобы унять мои тревоги и благословить меня. И более того, никто, кроме Вас, отче, не способен выносить мою болтовню, дольше, чем Вы. И все же, мне не хватает Вас отнюдь не потому что Вы были чрезвычайно благодарным и терпеливым слушателем. Рядом с Вами я чувствовала себя, будто под крылом Ангела-Хранителем, коим Вас всегда считала.
Мой милый друг, я так жду нашей встречи и тем более рада, что Вы приняли предложение моих родителей остановиться у них. Поверьте, для моей матери Вы, как будто сын, которого Бог, увы, ей не подарил, а мои сестры полагаются на Вашу мудрость. Сожалею, что мне больше не выпадет счастье быть столь близко к Вам, под Вашей опекой, но молю Вас, святой отец, не оставляйте веру в нашу дружбу и мои к Вам большое уважение и любовь.
Я смею Вас уверить, что никакие дела не смогут отвлечь меня настолько, чтобы оставить Вас без весточки о себе и не узнать о положении Ваших дел и Вашего здоровья, которое столько ценно для меня.

Я буду ждать нашей встречи,
Навсегда Ваша,
Оливия Грейс Браун.

Оливия пишет это письмо осторожно, в тайне от мужа, не желая, чтобы его взгляд упал на столь провокационные строчки, в которых девушка с таким жаром отзывается о своей тоске по мужчине, который так далек от нее, но живет в ее сердце. Чье дитя она носит в себе.
И недели кажутся вечностью, потому что Аарон не отвечает и Оливия может понять почему. Ведь эта пытка уже невыносима. Им мало одних только писем, когда оба предвкушают встречу. Оливия уверена, что Аарон все еще любит ее, что не забыл, она убеждается в этом каждый день, перечитывая строчки его осторожных писем. И как же ей не терпится увидеть его руки, которыми он так нетерпеливо выводил чуть островатые узлы букв и которыми он когда-то так бесстыдно ласкал ее.
Они увидятся завтра. Завтра. Но она не может ждать еще сутки и тогда девушка собирается на прогулку. Погода душная и жаркая, но сидеть взаперти невыносимо, когда ее любовь прогуливается по ее родному дому. Кто знает, может, однажды они могли бы разделить постель в ее спальне, если бы все складывалось так, как они хотели.
- Мой свет, может, ты возьмешь коляску?
- Я хочу немного пройтись, мой дорогой. Мелани будет рядом, если что. И я чувствую себя хорошо, не волнуйся так обо мне. Встретимся в доме моих родителей и уедем домой вместе.
Оливер редко когда противится просьбам Оливии, а она старается озвучить их как можно более мягче и увереннее, чтобы воздействовать на мужа не своенравностью и капризностью, а словно бы в девушке уже проснулась эта женская мудрость, управлять настроение мужчины.
Но дело все в том, что Оливия грезит встречей с Аароном и кто знает, может, им повезет встретиться где-то в окрестностях дома. Но только, кажется, в этот раз Господь, который потворствовал этим случайным свиданиям в прошлом году, более не так благосклонен к влюбленным. Потому что Оливия изо всех сил высматривает своего возлюбленного среди розовых кустов, которые пьянят своим ароматов, совсем как тогда, в далеком прошлом, где свидания были чисты помыслами и невинны намерениями.
Оливия останавливается у одного из пышных розовых кустов, который весь укрыт багряными словно кровь цветами, и щеки девушки горят этим же цветом, но не от жары, а от желания встречи, от ожидания. Она теряет сейчас всю надежду на то, что увидит Аарона и сможет побыть с ним наедине и поэтому всматривается в красный цветок, проводя по нему пальцем, возрождая в памяти столь дорогие ей воспоминания.
- Здравствуйте, святой отец.
Голос Мелани звучит так неожиданно, что рука Оливии соскальзывает и задевает один из скрытых шипов розы. О нем Аарон когда-то предупреждал ее, спасая от укола. И сам же попал в расставленные этим коварным цветком сети.
Но девушка едва ли замечает свое символическое ранение, которое не сравнится с болью в ее сердце, которое стремится вырваться из груди, когда она поднимает голову и видит… Его.
- О, Господи… - тихо шепчет Оливия спустя кажется такую вечную паузу и даже делает шаг вперед, не веря своим глазам. Она больше всего на свете хочет броситься к своему возлюбленному, но обрывает себя, чтобы не раскрыть своих истинных чувств перед прислугой. – Отец Аарон! Как же я рада вас видеть, святой отец.
Он пришел, он пришел сюда, потому что его тоже притянули воспоминания прошлого, потому что ничего между ними не забыто и не будет. Спустя целых полгода их чувства не просто все еще сильны, они пылают отчаяннее и сильнее. И Оливия всем телом подается вперед, подавляя изо всех сил в себе желание, рвануть к мужчине, упасть в его руки и больше никогда не отпускать. И даже на какое-то мгновение она забывает о том, как она изменилась и как разительны эти перемены в ней. Ее округлый большой живот теперь нельзя скрыть даже пышными юбками и на ней цельное платье, просторное, скользящее по контуру живота, чуть полноватые руки открыты, ведь на улице лето, а декольте спускается вниз, обнажая линию налитой молоком груди.
- Мы так давно не виделись, что мне трудно поверить глазам.
Трудно поверить глазам. Если бы только она могла коснуться его, чтобы ощутить тепло его ладоней, и даже тогда бы она с трудом доверилась своим чувствам. Слишком часто он снился ей во снах столько реальных, сколь реальными были ее воспоминания. И как бы ей хотелось, чтобы он коснулся ее живота, почувствовал, как бьется в ней его ребенок. Ребенок от самого дорого для нее человека на свете.

Отредактировано Lucia Varys (Вт, 19 Июл 2016 16:33)

+1

83

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Да, перед приездом сюда я получил от Оливии такое неожиданное, но такое желанное мне письмо, в котором она писала, что ждет нашей встречи. Только я все равно опасаюсь, что в последний момент она решила избегать ее как можно дольше. Я бы понял ее страх, ее опасения. А может быть упоминание об ожидании - только лишь вежливость, которой мы играем в наших письмах, чтобы не попасться на глаза тем, кто не должен читать их?.. Нет же, что я думаю! Глупости! Оливия не стала бы играть тем, что вселит в меня надежду! Господи, за всеми этими письмами столько невысказанного, непереданного, неозвученного!

Когда я просил Оливию писать мне, я ожидал, что это будут редкие весточки, короткие сообщения. Мне казалось, что и я сам буду прятаться за такими же ответами, потому что бумага все терпит - даже напускное спокойствие на ней будет казаться вполне правдивым, уверенным. Бумага может и стерпела бы, но не мы с Оливией, потому что первое же ее письмо накрыло меня такой тоской по ней, что я забыл, как дышать. Я в каждой букве видел то, что вопреки расставанию и тому, что произошло, вопреки уговору забыть обо всем, что между нами было ради нашего же блага, ничто не исчезло. Мы посчитали, что письма заменят встречи, вытеснят грусть по ним, но теперь письма и стали нашими встречами. Мы проросли друг в друга.

Я иду по саду Молоунов и лгу сам себе, что это всего лишь прогулка наедине с собой, а не напрасное ожидание чуда, не надежда каким-то невероятным случайным образом встретить Оливию. Как будто миссис Молоун не говорила мне, что ее дочка так часто приезжает просто чтобы укрыться в благодатной тени! Как будто я не знаю этого! Как будто не поэтому я отказал Элизабет в компании, сказавшись, что моя голова болит и собеседник из меня никакой, но вот позже, к вечеру... Ох, Оливия...

Миссис Молоун рассказывала мне, как она счастлива за Оливию, и что как было бы здорово найти достойных спутников Элизабет и Элис. Кажется, семья смирилась с тем, в каких условиях был заключен барк с мистером Брауном... Конечно, сестры не в курсе, да и главное ведь в родителях. Мистер Молоун кивает словам жены в задумчивости и смотрит на меня внимательно. Нет, не думаю, что он думает что-то на мой счет. Уж скорее о том, что скрыл от меня укрывательство греха своего ребенка.

- Святой отец, Оливия ведь пишет вам? - осторожно спросила меня сегодня миссис Молоун. - Нет-нет, я не хочу, чтобы вы рассказывали о ваших разговорах, просто... Если бы что-то тревожило мою девочку в ее браке, вы бы сказали мне? - женщина понимает, что просьба ее неравильная, но ничего не может поделать со своей тревогой, и я не осуждаю ее.
- Миссис Молоун, сейчас вам не о чем волноваться, и, думаю, не придется, - отвечаю я, пожимая ее руку.

Мистер Браун... Он всегда в наших письмах. Я посылаю ему благословение, а Оливия всегда упоминает о нем, потому что он теперь часть ее жизни... Я сам венчал их.

- Здравствуйте, святой отец.
Я вскидываю голову и не сразу узнаю девушку-служанку. Я открываю было рот, чтобы поприветствовать ее в ответ, но, остановившись, вижу Оливию. Мою Оливию.
На ней светлое платье, перехваченное под грудью атласной лентой, и мягкая ткань скрадывает изменения в ее фигуре, подчеркивая их нежность и красоту. А ее лицо... Господи, я помню каждую ее черточку! И эти глаза, зеленые и яркие, как листва, подсвеченная солнечными лучами, снились мне ночами...

Она что-то говорит мне, замерев на месте, а я слышу только шум крови в ушах да по губам читаю свое имя. Я боюсь, что она сейчас упадет. Или это я придумываю предлог, чтобы сократить это невыносимое расстояние между нами?

- Оливия... Мисс... Миссис Браун, - я подхожу к ней и беру ее руки в свои. - Как я... как я рад видеть вас... в здравии, - добавляю я, потому что мы не наедине. - Я не надеялся увидеть вас раньше ужина в вашу честь. Ваша матушка говорила, что вы потому раньше вернулись, что возникла необходимость ради вашего здоровья... - я выполняю все условности, я отвожу Оливию к скамье в беседке, только глаз не могу от нее отвести. - Могу я попросить вас, - я оборачиваюсь к служанке, - оставить нас наедине? Думаю, миссис Браун не будет против, если я затем сам провожу ее в дом?
Оливия кивает и отпускает служанку. Просит ее передать матери, чтобы она не беспокоилась. Ее рука в моей руке, и я чувствую, как она пожимает мои пальцы, словно не верит в мою реальность. И как же тепло внутри от этого ощущения...

Девушка оставляет нас, но мы словно выжидаем, когда она уйдет достаточно далеко, прежде, чем взглянуть друг на друга.

- Я опасался, что ты будешь избегать встречи... Прости меня за то, что ослушался и приехал. Я знаю, что тебе больно, но я не мог удержаться и не увидеть тебя... Я хотел убедиться, что все хорошо, что вы... что вы здоровы, - вы... Ты и мой ребенок, который сейчас в тебе, в твоем животе. Он или она слышит нас сейчас и впервые узнает мой голос... - Скажи же что-нибудь...
Боже, как я люблю эту женщину, как хочу поцеловать эти полураскрытые губы, коснуться мягких локонов и обнять ее вновь не тронутые загаром плечи. Только кольцо на ее безымянном пальце, которое я ощущаю в своей ладони, словно веревкой связывает меня. Я уже достаточно грешен и повинен перед мистером Брауном. Нет, дело не только в ребенке, даже вовсе не в нем, а в том, что осмеливался все это время писать его жене и давать ей понять, как тоскую по ней и прежним нам. И сейчас я упиваюсь ее близостью ко мне.

....
.

Отредактировано Aaron Levis (Вт, 19 Июл 2016 17:06)

+1

84

Аарон исполняет ее самые смелые желания, стремительно оказываясь рядом с Оливией и беря ее ладони в свои, выражая удивление встречей. Но на самом деле, сколько же тоски в его голосе, сколько страха не сдержать себя и выдать перед прислугой. Тогда все их попытки расстаться и обеспечить их малышу будущее будут напрасны, если они раскроют сейчас себя.
Как долго Оливия не чувствовала тепла его рук, его поддержку, которая была ей так необходима, ночами, что она лежала без сна, тревожимая движениями ребенка и мерным дыханием мужа. Она мечтала о встрече и запрещала себе эти мечты. Она пыталась думать о том, что все это ради малыша, ради его беззаботной жизни, но сама же сгорала от боли. С появлением ребенка в ней, Оливия должна была стать как никогда целой, а в итоге, ее словно лишили значительной части себя, отобрав Аарона и разорвав сплетение их душ навсегда.
- Не проведете ли вы меня до беседки, святой отец? Я немного устала, путь сюда отнял у меня силы.
Неправда. Сейчас, хоть ноги ее и трясутся, но она как никогда крепко стоит на них, потому что Аарон все не отпускает ее рук и ей больше ничего не нужно. Она готова идти куда угодно, лишь бы с ним.
В молчании они проходят к скамье, а потом Аарон вызывается провожатым, предлагая отпустить служанку.
- Скажи моей матери, что я вернусь в сопровождении святого отца.
Оливия не может выпустить руку Аарона, такую крепкую, в которой сейчас больше жизни, чем во всех прожитых Оливией воспоминаниях за последние полгода. Но зато у нее получается подавить дрожь в голосе и ее приказ звучит без малейших колебаний.
Но едва они остаются наедине, как их взгляды встречаются и уже невозможно оторваться друг от друга. Девушка рассматривая мужчину, выхватывая малейшие изменения в нем, произошедшие за последнее время. Но не видит ничего, чтобы заставило ее тревожится о здоровье ее возлюбленного. Он не поправился, но и не похудел, возможно, он бледноват более, чем обычно, но Оливии кажется что вся краска сходит и с ее лица, потому что это волнение невозможно унять. Они наконец-то вместе. И если Аарон чувствует металл обручального кольца на пальце девушки, то она не чувствует ничего, кроме внимательного и такого желанного взгляда своего мужчины. Оливия не может и слова произнести, вслушиваясь в его голос и наслаждаясь им. Как же она скучала по нему!
И то, что он говорит…
- Что ты говоришь? – не верит своим ушам девушка, мотая головой и улыбаясь, так растерянно, но так счастливо. Она не верит своему счастью. – Как я могу злиться на тебя, Аарон? Это я виновата во всем, это я не могу держать себя в руках, нарушая свои собственные запреты. Я не могу не думать о тебе, родной. – она тянет свои руки к его лицу и проводит пальцами по его щекам, словно слепая, знакомясь заново с человеком, которого когда-то знала. – Мой милый, мой дорогой, мой любимый Аарон! Как же я тосковала по тебе, мое солнце. – ей так хочется поцеловать его, но она боится, что это станет новой точкой невозврата для них. Переносить эту разлуку оказалось тяжелее, чем им обоим думалось. И долгожданное воссоединение дороже любых сокровищ мира. – Если бы ты знал, как я сожалею о том, что попросила тебя уехать. Я знаю, это не справедливо по отношению к тебе, ведь я замужем и выходит, что я забрала у тебя твоего ребенка. Но, Господи, Аарон, мне так невыносимо без тебя!
Оливия мечется, словно зверь в клетке. Она ведет себя неправильно, некрасиво, нечестно по отношению к своему любимому, потому что всякий раз идет на поводу у своих желаний, мучая себя и его. Особенно, его.
- Прости меня, что всякий раз причиняю тебе боль. – Оливия дышит торопливо и не может оторвать встревоженного взгляда от мужчины, боясь, что не успеет ему сказать что-то очень важное, боясь, что он растворится прямо сейчас в воздухе, как ее сон. – Я думала, что станет легче, если мы расстанемся. Но мне легче не стало, любимый, совсем не стало.
Ее ребенок, что рос в ней день ото дня, словно крепче связывал ее с Аароном, хотя они и были далеко. И сейчас малыш толкается, будто подтверждая эту теорию. И Оливия торопливо перехватывает руки Аарона и укладывает их на свой живот, чтобы ее любимый ощутил эти сильные толчки, сквозь легкую ткань платья.
- Чувствуешь? Он слышит тебя, он знает, чей он сын.

+1

85

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Все как прежде. Мы не держим отрешенную дистанцию, когда остаемся наедине, не задумываемся над словами, чтобы они звучали как светский разговор. Мы те, какие мы есть друг для друга, и замужество Оливии или мой отъезд меняют только условия нашей запретной и греховной связи, но это чувство между нами не слабеет, не меркнет. Наоборот, оно разгорается, и этот малыш, которому суждено родиться у нас, величайшее чудо. Его не должно было быть, но он совсем скоро будет, и это... Господи, я не могу не думать о том, что это правильно. Быть зачатым и рожденным в грехе - незавидная участь, но только ведь я больше всего на свете любил и люблю его мать, как и она меня!
- Послушай, послушай меня... - я прерываю поток ее извинений и торопливого полушепота. - Мой отъезд - это то решение, которое было необходимо. Я тоскую по тебе там, но тоска эта не меньше, чем если бы я был рядом. Где я нахожусь, не важно, но это позволяет избегать ошибок, которые могут навредить тебе и твоей семье. Оливия, так нужно. Если бы ты только знала, как я представляю нашу жизнь вдвоем, но реальность всякий раз рушит самые смелые фантазии. Мы ведь всегда знали это...

Я знаю, что звучу как ментор. Знаю, что все сказанное - правда, но отчего же не становится легче? Почему осознание, что мои грезы - блажь, которая не станет действительностью, не рассеивает их?

- Ты не забрала у меня ребенка, ты даришь его мне. Знаешь, то, что я не могу видеть, как он растет, все же не отменяет того, что он будет... Глупо звучит, но я уже люблю его, я не представляю, как прежде жил, не понимая, какое это счастье просто знать, что дал кому-то жизнь. Оливия, я каждый день молюсь за Брауна и за то, что он стал твоим спасением, - признаюсь я, - и исправил то, что по моей неосмотрительности могло разрушить всю твою жизнь.
Да, малыш теперь - всё, но и он же мог все разрушить. Я едва все не разрушил, едва не уничтожил мою любовь. Господи, вот оно наказание за мою блажь. Я принял любовь к Оливии за величайшее благо, но за него приходится платить высокую цену. То, что происходит сейчас, мое счастье и мое наказание одновременно.

Мои мысли путаются, я так растерян, хотя столько раз думал о том, что могу сказать при встрече. Все начисто вылетело из головы. Встреча с Оливией окрылила меня, я дрожу внутри, но вместе с тем мне горько, что все так...

Оливия горячо просит у меня прощения, объясняет, что видела в моем отъезде панацею от желания быть рядом, но не получилось, не сработало... И вдруг берет мои руки и прижимает к своему животу, и, едва я чувствую его упругость под ладонями, наш малыш смело и резво толкается. Наш малыш. Оливия шепчет, что это сын, она уверена в этом, а я... А я теряю голову от этого потрясающего ощущения новой жизни, которой мы дали начало. Я медленно наклоняюсь, кладя голову к животу. Всего несколько мгновений можно? Просто чтобы закрыть глаза и запечатлить в памяти эти секунды... Мне до конца так и не верится, что эта встреча состоялась и я не был отвергнут, что Оливия не в силах скрывать от меня свою любовь и признается в этом.

- Я люблю тебя, и всегда буду, моя любовь, - я поднимаю к ней свое лицо. - Я боялся больше не увидеть тебя и того, что однажды письма перестанут приходить, потому что ты решишь, что все кончено. Я бы не нашел сил приехать и разрушить твой новый мир, как сделал это сейчас. Мне придется уехать, а ты останешься здесь, и я знаю, каково это... Когда ты уехала, я ждал тебя каждый день, даже когда знал, что ты покинула континент. Так будет всегда, - я беру в ладони ее лицо и целую в лоб, зажмуриваясь. Я чувствую, как слезы режут глаза. Я не могу дать ей то, чего она ждет от меня. Никогда не мог. Чем я заслужил ее любовь и верность?

....

Отредактировано Aaron Levis (Вт, 19 Июл 2016 23:49)

+1

86

Это невыносимо. Их отношения невозможны, но это самая желанная и самая прекрасная вещь, которая когда-либо происходила с девушкой. Она никогда бы и никого не могла бы полюбить сильнее, чем этого мужчину, который никогда не сможет принадлежать ей. Порой Оливия ловила себя на мысли, что любовь ее так сильна именно потому что Аарон недоступен для нее и, если бы не его сан, то возможно, страсть не была бы такой острой. Будто он ее запретный и оттого столь сладкий плод. Но сейчас она понимает, что это все лишь отговорки и дело не в его недоступности, не в его сане и вовсе не в том, что им никогда не быть вместе. Дело в Аароне, в этом мужчине, который полюбил ее непонятно за что, капризную, избалованную, болтливую, его любовь, словно благословение на правильный путь. Но отнюдь, она не лишилась этой возможности стать лучше, лишившись Аарона и его любовь не делает ее другой, она делает Оливию счастливой. Вот в чем разница между ее жизнью до Аарона и после. Она стала счастливой.
Оливия не понимает, как в этом мужчине находится столько силы и мужества, чтобы убедить ее, что решение расстаться было правильным и необходимым. Она же теперь клянет себя за свою просьбу Аарона уехать, но и сделать ничего не может. Просить его вернуться было бы величайшей наглостью с ее стороны. Она не может поступать так с любимым. Ей пора остановиться и больше не делать ему больно. С него этого хватит.
Но как же сжимается сердце и одновременно земля уходит из-под ног от счастья, когда Аарон наклоняется к ее животу, чтобы ближе почувствовать сына. Она уверена, что будет сын, продолжатель рода Аарона. Оливия зарывается пальцами в волосы своего мужчины и молчит, улыбаясь и ком подкатывает к горлу, но девушка не позволяет пролиться слезам, потому что сейчас им сейчас нет места в этом мгновении абсолютной тишины и счастья. Они словно бы оказались в своем мире, где они вместе и ждут их малыша. Их первенца.
Оливия сжимает руки Аарон на своем лице и тоже сильно зажмуривается, закусывая губу, лишь бы  заглушить этот рвущийся порыв.
- Но это нечестно… - шепчет она, всхлипывая.
У них есть все! Они любят друг друга, у них будет ребенок. Но нет самого простого – возможности быть вместе.
- Реальность никогда не имела для нас значение, помнишь? Когда казалось, что у нас нет выхода, мы всегда находили способ, чтобы быть вместе. Почему сейчас такого не получается? – она знает, что у Аарона нет ответов на ее вопросы, но она и не требует их. Это глас затерявшегося путника в пустыне. Он чувствует свою гибель и все же, взывает о помощи. – Обещай мне. – вдруг спохватывается Оливия, открывая глаза и глядя в лицо Аарона, в его столь же небесные и яркие глаза, светящиеся как и прежде, но теперь тоской и этим лихорадочным желанием черпнуть как можно больше за то время, которого у них уже не осталось. – Обещай мне, что это не последняя наша встреча. Я… Я хочу, чтобы ты крестил нашего малыша. Аарон, умоляю тебя, милый мой, прошу! Обещай мне, что ты приедешь и будешь крестить его. Я никому не позволю сделать это, кроме тебя. Ты должен увидеть сына, а не только читать о нем в письмах.
Оливия добивается согласия Аарона и ей бесконечно хочется поцеловать его, но это сделает их боль только сильнее.
- Я не перестану тебе писать, моя любовь. Даже если расстояние между нами будет непреодолимым, даже если ты разлюбишь меня, я не перестану тебе писать. Твои письма были единственным моим утешением все это время.
Она сказала бы, что ей невыносимо принадлежать Оливеру и ложиться с ним в постель, но она знает, что ее слова ничем не помогут ни ей, ни Аарону, вновь сделав хуже. Господи, о столь многом хочется рассказать, потому что у девушки уже нет сил копить эту боль в себе, но она помыслить боится о том, какую боль несет в себе ее мужчина. И поэтому молчит, не утяжеляя его груз.
Время снова против них и им следует собрать себя в руки и пойти к дому ее родителей. Оливия держит Аарона под руку и они идут так, неторопливо, скрываясь по тенью деревьев от палящего солнца, от чужих глаз, пытаясь напитаться этими последними минутами наедине. У них будет еще немного времени и в доме Молоунов до момента, когда приедет Мистер Браун и заявит свои права на свою жену, увезя ее домой ближе к вечеру, чтобы она отдохнула, после тяжелого дня и перед таким же тяжелым днем.
Назавтра полгорода будет на празднике Оливии и каждому следует уделить внимание. Ее спасает Браун, который такой же гостеприимный хозяин, каким всегда был и входит в положение своей очень беременной жены, порой крадя у нее собеседников и давая ей время передохнуть. На счастье девушки, родители с сестрами приезжают одними из первых и именно поэтому с ними приезжает Аарон. Ей хочется видеть его и их вчерашняя встреча ничуть не облегчила тоску по мужчине. Он – ее особый гость и она этого не скрывает, объясняя, что так давно с ним не виделась и не хочет терять ни минуты драгоценного времени, перед его отъездом.
- Оливия, тебе не стоит находиться так долго на жаре, моя дорогая. – сетует одна из тетушек из того ряда, что вечно дают советы и знают, что и как делать. – Только посмотри, какое солнце. Так недолго и родить, в твоем-то положении, дитя мое.
Да, они искренне считают, что Оливия ждет близнецов и кто-то из женщин даже делится подобным размышлением со святым отцом, конечно, по секрету и из лучших побуждений.
Подходит время торта и задувания свечей и Оливия высказывает всем благодарность за то, что гости так добры и приехали на ее праздник. Девушка оборачивается к отцу Аарону, стоящему чуть в стороне, ведь рядом с Оливией никто иной, как ее законный муж. Но Оливер так искренне верит в святость дружбы между Оливией и Аароном, что и не заподозрит ничего плохого, против священника, который сам повенчал молодоженов.
- Святой отец, всех слов благодарности не хватит для того, чтобы я могла высказать вам свою признательность за то, что вы приехали к нам погостить, оставив дела в Орлеане. – она протягивает руку мужчине, предлагая ее взять и тут же ощущает несмелое, напоказ, пожатие ее тонкой ладони. – Я не буду скрывать как горестно мне, что вы оставите нас, ведь вы стали каждому дому в нашем городе, как член семьи и мне вы стали, словно старшим братом, которого я всегда хотела иметь. – она чуть сжимает его руку, но взгляд ее на секунду отвлекается на мужа. – Я доверяю вам сильнее, чем самой себе, святой отец и поэтому для вас моя просьба не будет сюрпризом. – Оливер улыбается жене и кивает, а Оливия смотрит на Аарона. – Мы с мужем просим вас, крестить нашего малыша, когда он появится на свет. Никому другому мы не можем доверить жизнь нашего ребенка, кроме как вам, святой отец.
Оливия поступает нечестно, не оставляя Аарону выбора, кроме как согласится. Но вчера он уже дал согласие. Сейчас она озвучивает это предложение, чтобы ни для кого это не было сюрпризом. Все довольно предсказуемо, ведь так? И пусть считают, что решение это было принято обоими супругами, а не только Оливией.
Но это сейчас все напоказ. Позже, когда солнце будет клониться к закату, Оливии удастся забрать Аарона к себе на короткое время. И она не станет откладывать то, что так мучает ее. Едва они оказываются в недосягаемости для слышимости другими, она выпаливает:
- Я хотела бы, чтобы ребенок носил твое имя. Но я боюсь, что отец заподозрит что-то и это было бы рискованно. Поэтому прошу тебя, выбери имя нашему ребенку, дочери или сыну. Я хочу, чтобы это решил ты.

+1

87

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Оливия всхлипывает, но сдерживает слезы, и точно так же она удерживает меня рядом с собой, накрывая мои ладони своими и прижимаясь ко мне. Горячо, словно в спешке или от того, успеет ли она сказать это, зависит вся ее жизнь, она просит меня приехать меня на крестины нашего ребенка и самому крестить его. Уместно ли это? Правильно ли? Я не нахожусь, что ответить, так оглушает меня эта просьба. На венчании я уже не мог выбирать отказа, сейчас же он возможен, но я... я не могу. Едва Оливия озвучивает свое желание, как я понимаю, что сам хочу этого больше всего на свете. Хочу держать своего малыша на руках и благословлять так, как только может благословить отец.

- Оливия, что скажет твоя семья? Твой муж?.. - я смотрю на нее, а она шепчет, что все уладит, что никаких вопросов не возникнет, и я закрываю глаза, кивая. - Я обещаю, что буду здесь в день крестин, что бы ни случилось.
Она улыбается, глядя на меня, касается осторожно моего лица, словно изучая, а затем опускает руки, вздыхая. Нам пора.
- Я буду писать тебе и перестану только когда в мире закончатся чернила и бумага.

Мы идем под руку, мы как актеры, которые выходят из кулис на публику, и отыгрываем спектакль. Перед ее родителями, перед сестрами, перед мужем, который приезжает и забирает ее у меня. Оливер Браун рад встрече со мной, а я... я не лгал, когда говорил Оливии, что молюсь за него, но все же я испытываю неловкость с ним. Мне кажется, что в какой-то момент он вдруг может увидеть меня насквозь, почувствовать, ведь то, что мы испытываем к Оливии... Мне кажется, это читается в глазах.

- Я рад увидеть вас, святой отец. Оливия называет вас своим другом, но, надеюсь, эта честь есть у меня.
- Мистер Браун, эта честь взаимна, - отвечаю я, наблюдая, как он садится в коляску рядом с Оливией. Я Иуда, но вместо поцелуя - кивок на прощание.
- Святой отец, как вы себя чувствуете? Составите мне компанию в прогулке? - Элизабет догоняет меня на крыльце, и я оборачиваюсь.
- Да, конечно. С удовольствием.
Мы разговариваем о Боге, о Библии. Элизабет набожна и начитана, и, пожалуй, эта скучная беседа все же занимает меня своей монотонностью, так что я отпускаю жар, который горел во мне с момента встречи с Оливией. Я даже упускаю момент, когда Элизабет заговаривает о сестре.
- Мы с Элис купили для нее замечательный подарок - изумительные костяные гребни. Думаю, ей понравится. Оливия всегда проводит по сто часов у зеркала, любуясь на себя, - улыбается она. - Бедный мистер Браун, должно быть он ревнует ее к ее же отражению. Шучу, святой отец. Просто... - она вдруг всхлипывает. - Просто я ничего не могу поделать. Завтра ее День рождения, и она будет снова в центре внимания... А она всегда в центре внимания... Зависть - дурная вещь, но, святой отец... Она уже замужем и уже ждет ребенка, а я...
А вы чистая и честная девушка, Элизабет. Просто вы еще не встретили своего человека.
- Элизабет, не гневайтесь. Вы найдете мужчину, который полюбит вас и которого вы сами полюбите всем сердцем.
- Ведь она его даже не любит! Это все ради того, чтобы быть первой! - в сердцах восклицает Элизабет, но по ее тону и по тому, как она сникает, я понимаю, что этот выпад - последний. Все это только копилось в ней и вот выплеснулось. - Я знаю, вы ее друг, вам неприятно это слышать... - тихо говорит девушка. - Но мне кажется. что только вы и можете меня понять.
- Элизабет, не равняйтесь с Оливией. Будьте собой. Вы прекрасная девушка и ваше время придет.
Она ничего не отвечает и идет вперед. Я знаю, что она плачет, но, когда мы выходим к дому, она уже пытается улыбнуться и предлагает попить чаю. Когда за чаем среди домочадцев зайдет разговор о завтрашних именинах, Элизабет будет молчать. Я, к сожалению, не могу, хотя так хотел бы. А ночью мне совсем не спится.

...Мы увидимся с Оливией завтра в их доме. Прежде я бывал у Брауна, но тогда он был единственным хозяином, теперь же обеды здесь даются и молодой хозяйкой, в честь именин которой здесь собралось столько гостей. Оливия в центре всеобщего внимания, принимает поздравления и приветствует гостей. Она необыкновенна хороша, румяна и весела, и я словно оказываюсь во времени ровно год назад, когда понял, что бесповоротно влюбился в эту живую и яркую девушку. Я снова влюбляюсь в нее за той лишь разницей, что уже давно и сильно влюблен. Это чувство не имеет степени и границ.

- Ох, должно быть юная миссис привезла нам из-за границы двойню, - смеется миссис Патмор.
- Уж верно! Столько впечатлений благотворно подействовали на организм, - улыбается миссис Стивенсон. - Все-то у них быстро. И свадьба, и детки. Дай-то Бог мистеру Брауну наконец обрести счастье.
И почему я оказался участником этого круга?

Праздник проходит весело, хотя я и держусь поодаль, стараясь уделить внимание всем своим знакомым, лишь бы перестать любоваться именинницей. Она сама находит меня, когда встает, чтобы поблагодарить собравшихся за визит, и вдруг оглашает их с мужем решение и просьбу ко мне крестить их ребенка. Я подаю ей свою руку.
- Я буду счастлив стать свидетелем этого нового таинства для вашей семьи, мои друзья.
Браун пожимает мне руку.
- Вы словно часть нашей семьи, святой отец. Вы благословили нас в этот путь и мы хотим, чтобы были с нами в нашем счастье.
В нашем. Да. В нашем.

Ни для кого это решение не является сюрпризом, и праздник продолжается, покуда Оливия снова не крадет меня под предлогом проститься, потому что мы уже собираемся покинуть дом. Сумерки уже сгустились, но мы укрыты не только ими, но и густыми зарослями вьюна в беседке. Оливия снова тороплива и порывиста, и то, что она говорит... Она хочет, чтобы я выбрал имя нашему ребенку! Господи! Это... Это... Я совершенно растерян, я считал, что Браун уже поднимал этот вопрос и даже считал, что имена выбраны, хотя Оливия и не упоминала об этом. Я просто боялся спросить, сам не зная, почему...
- Моя любовь, я... Я не думал об этом. Разве имею я право решать? - о Господи, у Брауна больше прав, чем у меня... - Я не могу. Все, что я могу, это вернуть тебе это право, чтобы ты, думая обо мне, сама назвала нашего сына или дочь. И еще более правильно принять это решение с мужем.

....
..

Отредактировано Aaron Levis (Вт, 19 Июл 2016 23:49)

+1

88

Оливия ждет ответа Аарона и ждет его реакции на ее вопрос. Ей кажется, что это правильно, спросить у своего любимого, как бы он хотел назвать своего ребенка. Хотя бы так, пусть это и слабое утешение, но хотя бы так Аарон смог бы быть причастным к судьбе своего малыша, даже находясь в сотнях миль от него. Да, Оливия не может сделать многого, чего ей бы отчаянно хотелось. Возможно, если бы она не попросила Аарона уехать, он бы остался и смог бы наблюдать как растет их ребенок, смог бы принимать непосредственное участие. А выходит, что он лишен этой возможности. Письма – это одна из составляющих частей их жизни теперь, но они не смогут передать теплоты маленьких ручек, слабых пожатий крохотных пальчиков и улыбки сына или дочери. И поэтому Оливия просит Аарона быть участливым в жизни малыша, которого, увы, она будет воспитывать с чужим мужчиной.
Но внезапно в глазах Аарона проскальзывает совсем не радость. Уже в который раз, уже не впервые она думает, что поступает правильно, ожидая увидеть счастливый блеск во взгляде возлюбленного, но ошибается и наталкивается будто на какую-то стену целомудрия, которую возводит сам Аарон. Какой в этом смысл? Какой смысл теперь соблюдать приличия, если все между ними уже и так безнадежно испорчено?
- Мужем? – выплевывает девушка уже не в силах держать в себе гнев от непредсказуемости действий ее любимого. Она дала ему возможность выбрать имя, она просила его, потому что для нее это было важно. А он вместо этого говорит о том, что правильнее было бы говорить об этом с Брауном. – Но я предпочитаю принять это решение с отцом моего ребенка!
Оливия выпаливает это, даже не задумываясь о том, как повлияют ее слова на мужчину. Все, что с ней происходит с того самого момента, как она навсегда и бесповоротно влюбилась в Аарона, с тех пор как она приняла решение быть с ним, несмотря на его сан, все это время Оливия так много терпела, с таким трудом удерживала себя от безрассудства. Потому что Аарон просил ее, убеждал, что рисковать им нельзя и она принимала его слова, хотя о многом были ее страхи. И все же она с оптимизмом смотрела в будущее. Теперь же, Аарон сам гасит в ней огонь бороться дальше. Своим взглядом, своими словами.
- Не смей открещиваться от него, Аарон, не смей отказываться от своего ребенка, только потому что я замужем за другим человеком. И н надо пенять мне на правила приличия и мое недостойное поведение! Я устала, слышишь? Я не могу всегда тянуть на себе ответственность за наши действия. Плата за них слишком большая. – Оливия звучит резко и рвано и этот отчаянный крик рвется из ее груди. Ей невыносимо больше хранить в себе эту боль и поделиться ею она ни с кем не может. Она понимает, что делает только хуже, что Аарон не заслужил такого обращения, ведь все это время он делал ее счастливой. Но дело даже и не в нем. – Мне неважно мнение Брауна. Ты – отец моего ребенка, только ты! Я не просила Оливера жениться на мне и спасать репутацию моей семьи. Если бы не ребенок, я бы вообще замуж не вышла. Господи! Тебе стоило только предложить и я бы…
Девушка не договаривает, поджимая губы, но уже и нет смысла завершать свою речь, потому что и так понятно, что она хотела сказать. Звучит так, словно она обвиняет Аарона во всем, чего у них нет, и что есть у Оливии. К сожалению, это именно тот случай, когда мы не ценим то, что имеем, распаляясь на то, что иметь никогда не сможем.
Девушка отходит на шаг от мужчины и отворачивает голову, глядя куда-то в сторону и стараясь собраться с мыслями. Она так много сказала, но держать в себе это уже было невыносимо. Аарон всегда слушал ее и слышал, но сейчас к ее словам примешиваются и его страхи, вероятно. И Оливия уже корит себя за содеянное.
- Прости меня. – уже спокойным голосом искренне извиняется она, проводя рукой по лицу и оставляя пальцы на своих губах, кусая их от боли и обреченности. – Просто изображать счастливый брак тяжело. Особенно по ночам.
Оливер не был ей отвратителен. Но именно эта отрешенность и совершенно ровное отношение к мужчине и делало их постель такой жесткой, такой неудобной и всегда Оливия ловила себя на мысли, что Браун – хороший любовник, но ничего кроме моментального насыщения она не чувствует. Есть порыв, есть желание, но едва только их тела распадаются, девушке хочется смыть с себя присутствие в ней другого мужчины. Сейчас она в безопасности, но что будет, когда она родит? Будет еще один ребенок? От Оливера?
- Не хочешь принимать это решение – не надо. Тогда, дай хотя бы совет. Все остальное оставь мне.

+1

89

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Сказать, что Оливия принимает мои слова в штыки - не сказать ничего. Никогда прежде я не видел ее такой, и от ее слов я словно промерзаю на месте, хотя этот вечер теплый и даже душный. Она словно навзрыд упрекает меня в том, что своим мнением о праве Брауна участвовать в выборе имени я открещиваюсь от своего отцовства и от участия в жизни ребенка, а я... Господи, я просто не хочу нести еще и этот груз - за спиной этого человека играть свою игру, которую он совсем не заслужил. И мне не нравится то, что говорит Оливия, хотя я чувствую, что ею движет. Ей обидно, что она не смогла выбрать свою судьбу, что была вынуждена принять предложение Брауна, которому столько раз давала отказ. Она говорит, что вся ответственность за нас досталась ей... и она права. Я знал, что так будет, что в итоге расплачиваться за наш грех будет Оливия, а моим наказанием будет наблюдать за этим и быть не в силах что-либо поменять.

Если бы не ребенок...
Я прошу тебя, даже в сердцах не говори так...

Тебе стоило только предложить и я бы…
Предложить - что? И ты бы, моя любовь, что? Да, я знаю, о чем ты! О том, чтобы сбежать, уехать... Но куда? С ребенком на руках или без него - но как бы мы жили? Что сталось бы с твоими родными, с твоими сестрами и родителями? Я бы лишился сана - но это не так страшно, как лишить тебя семьи и возможности ходить с поднятой головой, не ощущая косых взглядов и не ожидая их.

Оливия отходит, а я стою на месте, и внутри у меня все дрожит, словно я действительно попал в ледяную стужу.

- Я не сказал, что я не хочу, - заговариваю я. - Я сказал, что не могу, потому что и так чувствую себя вором. Я уже обокрал твоего мужа, а он продолжает любить тебя и считать меня другом. Я обязан ему жизнью за то, что ты и наш ребенок не будут ни в чем нуждаться, будут окружены любовью и заботой. Я бы назвал нашего сына Оливером, если бы мог, потому что это имя хорошего человека.
Да, Оливии невыносимо быть с нелюбимым, принимать его ласки как мужа, ведь все, кем он может быть в ее глазах, это только друг, не больше. А я сейчас говорю о нем искренне, хотя порой предательская ревность к нему обжигает меня и зависть кусает под сердцем. Только это не от злости на Брауна, а от никчемной жалости к себе.

- ...Хотя за наши грехи следовало бы назвать мальчика Адамом, а девочку - Евой.

Уже поздно, и в наступающих сумерках слышатся голоса из дома. Я не хочу расставаться с Оливией на такой ноте... Я подхожу к ней и обнимаю за плечи осторожно, словно спрашивая разрешения.
- Какое бы имя ни носил наш малыш, он останется для меня моим ребенком, нашим ребенком, и среди всех ценностей мира он будет главной, - и я достаю свой подарок Оливии, для которого среди гостей просто не мог найти момента. Не хочу, чтобы это было вручение, хочу, чтобы это был действительно просто мой подарок ей, моя о ней молитва. Это - иконка-ладанка из серебра на цепочке. Ее привезли из Рима и я молился ей с самого первого дня о том, чтобы моя любовь была здорова и с нею - наш ребенок.

- Возьми ее, - я вкладываю вещицу в ее ладонь и сжимаю, целую в висок и ощущаю запах розовой воды от ее мягких волос. - Пусть она бережет тебя, когда наш малыш будет появляться на свет. Это Святая Анна, мать Девы Марии...

Ладанка

http://oniks-online.com.ua/upload/resize_cache/iblock/596/500_500_1/59688aff5e958a956d94e4e5d78411ec.JPG

...

+1

90

Оливия расстроена и, конечно, Аарон понимает, чем. Нет, у девушки не было сомнений, что ее любимый не понимает всю степень их обреченности, ее боль и, безусловно, Оливия знала, что если бы Аарон мог что-то сделать, он бы не задумался ни на секунду, сделав все, как того требуют приличия. Правила были бы соблюдены и мужчина бы просил у мистера Молоуна руки его дочери и Оливия бы стала его женой, законной. И законном браке у них родился бы ребенок. Дело было бы не в том, что девушка скомпрометировала себя до свадьбы и Аарон как порядочный джентльмен должен бы был на ней жениться. Они любят друг друга и это, увы, все, что у них теперь есть.
Потому что даже своего ребенка они не могут растить вместе, а Аарон будет далеко от сына или дочери, позволяя себе только мечты о том, как все сложилось бы, будь он не в сане. Но все так, как есть и теперь его ребенка будет воспитывать чужой мужчина. Мужчина, о котором Аарон отзывается с таким уважением и почтением, с которому относится с такой преданно благодарностью, обвиняя себя же в воровстве.
- Ни за что! Мой ребенок не будет носить имя человека, который не имеет на него никакого права!– тут же выплевывает Оливия, когда Аарон говорит, что назвал бы сына Оливером. Какие бы заслуги мистер Браун ни имел, их первенец, сын ее любимого мужчины никогда не будет носить имя того, кто лишил ее возможности быть верной только одному мужчине. – Это не ты вор, Аарон! Как ты можешь! Все, что у нас было, было нашим, пока не появился Браун. И это он украл у нас возможность быть вместе, из-за него…
Оливия осекается под взглядом Аарона и замолкает. Она помнит, чем вообще ей грозил отец еще до того, как мистер Браун сделал ей предложение. Джордж бы отправил Оливию из города, чтобы она родила ребенка, а потом забрал бы малыша и отдал куда-нибудь. Да, Оливия бы вернулась и осталась с Аароном, который, возможно, никогда бы и не узнал о ребенке. Но она бы потеряла своего сына или дочь.
И Аарон прав, за их грехи было бы символично назвать ребенка библейскими именами первых грешников. С них же все началось, их греху поддались и Аарон и Оливия. За эти грехи они и расплачиваются, вместе, но по факту, каждый по своему.
Оливия не может сдержать грустного смешка над этой жестокой шуткой возможного имени для их ребенка. Девушка не двигается с места, когда Аарон подходит к ней и берет ее за плечи, но и отозваться она не решается. Он прав, он как всегда прав и как она когда-то приняла правильное решение, что им нужно расстаться, так теперь он говорит о том, что его ребенок не перестанет быть его, даже независимо от того, кто его будет воспитывать.
Девушка смотрит на подарок мужчины, который заставляет ее чувствовать себя самой счастливой на свете и одновременно, страдать так, как прежде она никогда не страдала. Все внутри у нее болит и ноет от этого чувства опустошенности. Вместе с гневом вырвалось и это безнадежное ожидание чего-то хорошего. Впрочем, она беременно его ребенком, разве может быть что-то лучше этого?
Может.
- Это очень красиво. – выдыхает она, держа в пальцах серебряную иконку и глядя на нее, а потом целует образ Святой Анны и поднимает глаза на Аарона, не выдерживая и опуская голову ему на плечо, закрывая глаза. – Оденешь?
Девушка, не поднимая головы, убирает волосы с шеи, позволяя пальцам Аарона скользнуть по ее коже, застегивая замочек цепочки и на короткое время он замирает, оставляя свои ладони на ее шее.
- Я ни в чем тебя не обвиняю, мой родной. Я благодарна тебе за твою любовь, за твоего ребенка, за то, что было между нами и остается, пусть и не в той степени, что было прежде. Просто я так люблю тебя и не могу всегда слушать голос разума. У меня никогда его и не было, а с твоим появлением в моей жизни, я растеряла остатки ума. – девушка улыбается мягко и нежно. – У меня тоже есть кое-что для тебя.
Оливия выуживает из сумочки небольшую открытку, купленную в Париже и сложенное, но не запечатанное письмо, состоящее из нескольких страниц.
- Письмо спрячь, оно не предназначено для чужих глаз. Я написала его вчера, но отправить тебе его никогда не смогу, поэтому и передаю лично, пока ты здесь. Когда прочтешь, не отвечай сразу. Возьми время, чтобы подумать обо всем, о себе, в первую очередь. И когда примешь решение, сам поймешь, стоит ли отвечать на него или нет. только не принимай решение так же поспешно, как это делаю я. Ты – единственный к чему мнению я прислушаюсь, ты – единственный мой голос разума.
Оливия не сводит глаз с блестящих в закатных сумерках глаз Аарона и ей кажется, что она видит огонь в этих небесных глазах. Но это всего лишь всполохи солнца, но они отзываются теплом в сердце девушки.
- Поцелуй меня. Сегодня мой праздник и я прошу: поцелуй меня.

наши подарки

http://savepic.su/7312974.jpghttp://savepic.su/7301710.jpg

+1

91

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Оливия злится, упрекая Брауна в том, что он как будто виноват в чем-то, но, боюсь, это все только эмоции, и она понимает, что только мы сами несем ответственность за то, как все сложилось. Мы должны были думать о последствиях нашей связи даже прежде, чем вступать в нее, но посчитали, что сиюминутное желание быть вместе стоит всего. Мы потеряли головы и теперь имеем то, что имеем. Я вынужден был уехать, а стоило сделать это гораздо раньше, когда я только понял, к чему ведет наша взаимная симпатия. Тогда Оливии не пришлось бы выходить замуж ради спасения своей репутации с ребенком, зачатым в грехе.

Я не пытаюсь больше успокоить ее, она сама понимает, что ее запал напрасен, однако выплеснуть накопившиеся эмоции ей просто необходимо. Она принимает мой подарок уже спокойно и говорит, что он очень красивый и просит помочь надеть его.

Ладанка опускается на ее грудь рядом с крестиком, а я позволяю себе немного задержать ладони на ее плечах, словно прикасаюсь к чуду. Как же я соскучился по ней... По ее нежности, по ее ласкам. Они теперь достаются не мне.

Оливия извиняется за свою несдержанность, улыбается грустно, смеясь над тем, что никогда не умела рассуждать здраво, а любовь и вовсе украла у нее остатки разума. Моя любимая, моя милая... Знала бы ты, что ты со мной сделала. Ты перевернула весь мой спокойный и устоявшийся мирок, украла мой сон, мое терпение и смирение. Ты стала моим миром, безумным, живым, бессонным и жадным до новых для меня ощущений желания, страсти, обожания. Это все - ты.

- Я прошу тебя, не обвиняй Брауна, - прошу я ее, целуя в висок и отпуская, а она... она вдруг говорит, что у нее для меня кое-что есть и передает мне письмо, прося не торопиться с его чтением и ответом. я обещаю ей, убирая его под сутану на груди. Говорят, бумага все терпит, но мне кажется, что она сейчас горит у моего сердца. Или это сердце горит? Потому что Оливия просит меня поцеловать ее. Так просят в молитве. Оливия...

Она замужем. Замужем за человеком, которому я обязан, но которого предаю сейчас, потому что целую его жену и мою любовь. Целую, забывая обо всем. О приличиях, о чести, о честности. Я так изголодался по этим ощущениям, по вкусу ее губ, по этой близости, что как изнывающий от жажды теперь добравшийся до источника не могу оторваться от него. Я погибну. Погибну, если не найду силы остановиться.

- С Днем рождения, - я отстраняюсь, глядя в ее зеленые блестящие глаза. Я не хочу, чтобы она плакала. - Идем, я провожу тебя, и мне пора...
Мы прощаемся с нею еще раз уже при всех, желаем друг другу спокойной ночи, и я благословляю Оливию и ее мужа на добрые сны и отдых. Моя любовь смотрит на меня так, что я забываю, как дышать... Муж обнимает ее за талию, поддерживая и что-то говорит тестю. Не разбираю, что. Вижу только ее глаза.

Я возвращаюсь в дом Молоунов в задумчивости. Письмо все еще со мной, и я словно боюсь коснуться его, стоя в темной спальне, не зажигая свечи и глядя в окно на застланный сумерками сад. Оливия...

Я открываю письмо далеко за полночь и читаю в свете лампы.

...

Отредактировано Aaron Levis (Ср, 20 Июл 2016 19:43)

+1

92

Аарон просит Оливию не винить Брауна в том, что происходит. А Оливия уже не знает, кого винить, чтобы хоть немного утешить свою боль. Это грех, да, искать виноватых, лишь бы снять чувство вины с себя. Но дело не в том, что Оливия хочет избавиться от стыда, она принимает его и ответственность за то, что они натворили. Просто ненавидеть себя невозможно, не теперь, когда она вот-вот станет матерью.
Оливия подается вперед и их губы встречаются и эти прикосновения самые ценные, самые дорогие, самые желанные, что невольно Аарон губами  словит тихий стон удовлетворения тайного желания. Этот поцелуй – непозволительная роскошь, которую они позволяют себе, вероятно в последний раз. Для них каждый раз – последний. Так было всегда.
Им и правда пора идти и девушка кивает, беря мужчину под руку и напоследок собирает себя в руки, нашептывая с улыбкой:
- Я рада, что ты приехал.
Аарон и семья Молоунов покидают новый дом их дочери в полном удовлетворении от вечера. Все было чин по чину и если и были легкие тревоги у Джорджа Молоуна, что положение Оливии может вскрыться, то теперь он совершенно уверен, что позор их дочери под надежной защитой и никто об этом не узнает. Искал ли он того, кто обесчестил ее дочь и даже следов о себе никаких не оставил? Искал. А какой отец не стал бы искать, ради спасения репутации своих любимых детей? Но, увы, убежденный в том, что Оливия согрешила с кем-то из Чарлстона, он искал совсем не в том месте. Да и смог ли бы он заподозрить в таком грехе святого отца? Нет, не только по причине его сана, но и потому что всем сердцем любил этого молодого мужчину и доверял ему, как самому себе.
- Я рад, что святой отец оказал нам честь приехав и согласившись крестить нашего малыша. – говорит Браун, обнимая Оливию, поддерживая ее, пока его супруга не может отвести взгляда от человека, который дороже ей всего на свете, встреча с которым принесла ей столько счастья и столько боли. – Надеюсь, когда-нибудь он станет епископом, помогая людям, заблудившимся в этой жизни. Истинно, он – верный слуга Господень и нечего ему делать в нашем маленьком городке.
Эти слова больно заденут девушку, вновь напоминая ей о том, чего она могла лишить Аарона. Но есть и хорошая сторона в высказывании ее мужа. Теперь она снова почти что уверена в правильности своего решения, когда просила Аарона уехать.
Оливия клянет себя и сама себе обещает, что сойдет с ума когда-нибудь, мечась между этими противоречиями в отношении Аарона. Любить его и быть вынужденной отталкивать – невыносимая пытка для сердца. И она представить себе не может, что чувствует ее любовь, когда она то злится на него, обвиняя, то молит о поцелуе. Аарон, милый Аарон, если бы он смог простить ее когда-нибудь…
Ночью ей не спится. Она знает, что ее возлюбленный уезжает через день, а значит, у них есть еще одна возможность встретиться и новая опасность пропасть в этой встрече, теряя себя и разум. Она перебирает в голове строки письма, которое отдала сегодня любимому и помнит каждую написанную ее рукой букву.

Я пишу это письмо, но даже не знаю, отдам ли тебе его. А если нет, то, клянусь, я сожгу его и больше никогда не осмелюсь вновь помыслить о том, что сейчас обличаю на бумагу.
Я не видела тебя полгода, моя любовь, и не было ни дня, чтобы я не вспоминал о тебе, о том, как нам хорошо было и какой счастливой ты делал меня те несколько месяцев, что мы были вместе. Возвращая себя в те дни, когда мы еще не раскрыли своих чувств друг другу, боясь натолкнуться на отказ и потерять эту связь между нами, выражающуюся при встречах и общении, я понимаю теперь, как сильно мы сопротивлялись нашему взаимному притяжению. Разве мы не старались, мой дорогой? Едва я только видела тебя, едва оставалась наедине с тобой, я не могла думать ни о чем, кроме того, как сильно мне хочется сказать: я люблю тебя.
Я часто думала о том, в какой же момент все разрушилось. Моя ли вина в том, что я не смогла удержать тебя, утащив в след за собой в этот грех, за который мы будем расплачиваться. Ведь это именно я говорила тебе, что наша любовь – благословение, я обещала тебе, что мы всегда будем вместе и не смогла сдержать данное мною слово. Если бы я только могла выбирать, мой родной…

А порой я проклинала выбранный тобою путь, обвиняя Господа в том, что он позволил нам встретиться. Он, словно тот Змей, что привлек Еву яблоком, привлек меня тобою и я была не в силах противостоять. А в результате пострадал и ты, лишившись своей чистоты, лишившись возможности честно нести Слово Господа мирским жителям. Я поплатилась за свой грех, став женой чужого и нелюбимого мне человека, но нося под сердцем твоего ребенка.
Я так люблю тебя и наша встреча сегодня подарила мне столько надежды, новой и лживой, которая разрывает меня на кусочки, развевая южным ветром, слов прах покойника. Я никогда не смогу сказать тебе, как мне больно быть с тобой, но расставаться и быть без тебя еще хуже. Мне кажется, что тогда, в первую нашу встречу, вместе с платком, ветер унес и мое сердце вверив его тебе в руки и, моя любовь, никто еще никогда так нежно не сжимал его в руках, как сжимал меня ты в своей постели. Так береги же мое сердце и дальше, а я буду беречь нашего малыша, который, я всем своим сердцем надеюсь, будет похож на тебя бесконечным умом и добротой души.
Я никогда не смогу тебе сказать, как часто я видела тебя в своих снах, чувствовала тепло твоих рук, держащих меня крепко.
Твои глаза преследовали меня в толпе прохожих, я искала тебя среди них, прекрасно понимая, что это невозможно для тебя, быть там, где я. Ты стал моим голосом разума и только так я еще не забыла звук твоего тихого шепота о твоей любви ко мне. И часто я обращалась за советом не к Господу, а к тебе, спрашивая у своих дьявольских воспоминаний, как поступил бы ты, в моей ситуации. Вероятно, только так я и смогла прожить эти полгода без тебя.
Знаю, дальше будет не лучше и не могу понять сама для себя, действительно ли я не могу тебя забыть или все дело в том, что не хочу забывать.
Если бы ты знал… Хотя, ты, наверно, понимаешь меня, как никто, ведь наши чувства схожи. Если бы ты знал, как не хватает мне наших бесед, наших пожатий рук, теплого камина, который никогда не согреет так, как твои объятия. Я тоскую по нашему уединению, по ощущению, когда мы были одним целым. И тоска эта такая сильная, что моя рука теперь дрожит от воспоминаний, которые никак не вытравить из памяти. И я наконец могу подойти к тому, для чего я и решила написать это письмо, которое никто, кроме тебя не должен увидеть.
Сожги его! Сожги его и ненавидь меня, если хоть словом я оскорбила тебя, обидела или задела. Сожги и никогда не вспоминай о нем, только прошу, не обрывай между нами все. Я не могу жить без тебя и даже твой ребенок не может заменить мне тебя.
Не отвечай на это письмо, если откажешь мне в моей просьбе. Не говори ничего и я пойму, что вновь допустила ошибку, что вновь сделала тебе больно, внушив ложную надежду. Я всегда была скора на принятие решений, но, мой милый, я теряю голову с тобой, я не могу оторваться от тебя. Поэтому не отвечай, если я зайду за рамки дозволенного.

Я уверена, ты сможешь принять правильное решение, каким бы оно ни было.
И поэтому я спрашиваю у тебя, Аарон… Скоро ты уедешь в Орлеан и пробудешь там, я не знаю, сколько. Наше притяжение так сильно, что чем дальше ты от меня находишься, тем сильнее меня рвет к тебе.
Прости, что вновь и вновь не могу задать тебе главного вопроса, во мне так много сомнений и страхов. Я не хочу потерять тебя.
Позволишь ли ты приезжать к тебе в Орлеан?
Это письмо раскрывает все мои тайные мысли и не буду скрывать и не хочу лгать, что под моими визитами к тебе я имею в виду вовсе не молитвы.

Я знаю, о чем ты подумаешь в первую очередь. О нашем малыше и о том, какие слухи могут пойти о моих поездках к тебе. Что все это может отразиться на ребенке и тогда будут напрасными все наши прежние жертвы. Но именно поэтому я предоставляю этот выбор тебе, моя любовь. Позволь обещать тебе, что визиты мои не будут частыми, как мне бы хотелось, и, конечно, для меня всегда на первом месте будет стоять наш ребенок и мой нелюбимый муж. Но эти наши встречи могут быть, поэтому я вновь, как всегда я рискую. Но без твоего согласия я никогда не позволю себе эту вольность.
Подумай хорошо, Аарон. Ни в коем случае от твоего решения моя любовь к тебе не угаснет и никак не изменится. Все между нами останется по-прежнему. Так что будь спокоен на этот счет.
Мне пора завершаться и я оставляю тебя, моя любовь. Но мы увидимся следующим же днем на моих именинах и для меня нет ничего дороже, чем быть с тобой рядом.

С любовью,
Навсегда твоя грешница,
Оливия.

Что он подумает о ней? Как отреагирует на столь смелые строки, которые рвались из ее сердца? Оливия бы хотела получить его ответ этим же днем, она всегда была нетерпеливой. Но она понимает, как много последствий скрывается за этим вопросом. Они могут встречаться и в один момент разрушить все, что было так хрупко выстроено. И обоим будет не спастись от общественного осуждения. Но эти встречи так желанны им обоим и ради них, Оливия готова быть такой осторожной, как никогда прежде.

+1

93

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Я читаю письмо залпом, чувствуя, как воспоминания, воскрешаемые Оливией, отзываются в моем теле. Я словно слышу ее голос и вместе с ним проживаю заново каждый день, который мы провели вместе с момента нашей первой встречи. Прежде мне казалось, что все они и так ярко запечатлены в моей памяти, но сейчас... Сейчас я словно совершаю невозможное и оказываюсь в них. Каждое мгновение рядом с другом на глазах у людей и наедине, в тишине моего дома, которую нарушали только наши голоса и наше одно на двоих дыхание.

Оливия словно пишет не для меня, а за меня, потому что каждое ее слово словно мое собственное. Осмелься на я такое письмо, и оно было бы точно таким же... Впрочем, ведь я пишу ей их, но не отправляю, чтобы нее тревожить ее и без того растревоженное сердце, которое не унимается все это время и тянется к моему. Не потому ли не получается у нее остыть, потому что я зову ее? Каждый день я просыпаюсь и засыпаю с мыслями о ней, молюсь о ней. Так будет всегда, где бы я ни был...

"...Я не хочу потерять тебя.
Позволишь ли ты приезжать к тебе в Орлеан?
Это письмо раскрывает все мои тайные мысли и не буду скрывать и не хочу лгать, что под моими визитами к тебе я имею в виду вовсе не молитвы..."

Она сама предупреждает мои страхи, которые еще и не успели возникнуть в моей голове, потому что сердце колотится как безумное. Она хочет приезжать ко мне, чтобы быть со мной. Она нарушает клятву, данную ею перед Богом, что будет почитать и уважать своего мужа, хранить верность ему и заботиться о нем. Не потому ли, что ее венчал ее любовник?

Каждое слово словно выжигается внутри меня, и мне не нужно возвращаться к письму, чтобы вспомнить его, а потому я подношу бумагу к пламени лампы и она вспыхивает. Я держу ее, пока огонь не приближается к моим пальцам, и бросаю на поднос, наблюдая, как все обращается в пепел, который я стряхну в предгрозовую свежесть лунной ночи. Где-то там Оливия должно быть не спит.

На другой день мы не видимся, я еду с отцом Габриэлем в поместье Джонсонов помогать с крестинами детей их рабов, так что, выходит, мы видимся только на прощании. Мистер Браун привез Оливию, говоря, что не мог позволить нам расстаться, не пожелав друг другу всего хорошего.
- Спасибо вам, мистер Браун. Может быть не стоило так беспокоиться, ведь я уезжаю не за тридевять земель и совсем скоро мы снова увидимся.
- Нет-нет. Оливия так ценит вашу дружбу, что не увидеться было совершенно невозможно, - отвечает он.
- Счастье, что Орлеан не так уж далеко, - улыбается миссис Молоун.
А Оливия... Она смотрит на меня и тоже улыбается, но взгляд ее внимательный, словно по моим глазам она хочет прочесть о том, что я думаю о ее письме, если я прочел его здесь, в доме ее родителей.

Я не написал ей ответа, потому что это опасно. Она сама понимала это.

Оливия предложила мне пойти на грех, который, вскрывшись, точно погубит разом не только ее репутацию или ее семьи, но и Оливера Брауна.
Я жалею, что тогда уступил ей, сперва - когда она призналась мне в чувстве, затем - когда она оказалась на пороге моего дома. Мы сейчас расхлебываем это.
Потом я буду жалеть о том, что уступаю сейчас. Она предложила мне то, о чем я не смел помыслить, но, помыслив, захотел больше всего на свете.

- Вы правы, и, думаю, однажды миссис Браун навестит меня, своего друга, в моем новом доме? - спрашиваю я при всех, но останавливая взгляд на ней. - Признаться, мой дом не так удобен и уютен, как ваш, но он всегда открыт для гостей. Я буду рад, если кто-то из вас, моих друзей, оказавшись в Орлеане, окажет мне честь и я стану хозяином, который вас приютит. Миссис Браун, могу я надеяться на то, что и вы однажды станете моей гостьей?
Перед ее семьей и ее мужем я отвечаю ей, что буду ее ждать.

Мистер Молоун обнимает меня.
- Вы стали нам добрым другом, святой отец. Спасибо!
Я прощаюсь с домочадцами и в этот раз Оливия снова крадет меня последней.
- Берегите себя, мой друг. Да благословит Господь вас и вашего малыша. Я буду ждать ваших писем.

Я уезжаю и уже в пути начинаю ждать вестей от Оливии. Скоро срок ее родов. Скоро наш ребенок увидит свет.
С моим отъездом ничего не закончилось, все начинается вновь, и, если в этой бездне есть дно, то мы однажды разобьемся...

....

+1

94

Оливии кажутся эти дни вечностью и надежда ее гаснет, когда на следующий день она так и не дожидается визита Аарона и узнает, что он занят, помогая новому святому отцу крестить нигерских детей. И девушку не покидают мысли, что все на этом и закончится, что дальше их встречи вот так и затухнут. Что у них осталось? Прощание завтра, она точно поедет его проводить и крестины их ребенка. А потом?
Девушка прогуливается окрестностями дома, размышляя о том, читал ли Аарон ее письмо и что он подумал, прочтя эти порочные и наполненные лживой надеждой на продолжение их отношений строки. Зол ли он, что она дает ему новую надежду, опошляя саму сущность брака между мужчиной и женщиной, как образца доверия и преданности? Оливия знает, помнит, как Аарон просил ее не винить Брауна ни в чем и понимает, что Аарон испытывает к мужчине благодарность за то, что он не позволил их позору выплеснуться наружу, да еще взял на себя заботу о чужом ребенке. Оливия уважала Брауна, но не больше и делить с ним постель ей было в тягость, хотя она отзывалась порой его ласкам инстинктивно и невольно, по зову тела. Но все же сердце ее в этот момент билось ровно и полностью принадлежало Аарону. Оливия бы так хотела узнать ответ ее возлюбленного сию же минуту, но, увы, больше вероятности было в том, что ответ она не получит никогда.
На следующий день, прощаясь со святым отцом и держа себя и  ребенка в руках, Оливия провожала своего мужчину неприкрыто грустным взглядом, но искренней улыбкой. Несмотря ни на что, они увидятся совсем скоро, когда ребенок появится на свет. Но даже эти несколько недель покажутся ей вечностью, хотя и не такой несравненно большой, как прошедшие полгода.
- Прошу вас, святой отец, напишите хотя бы пару строк о том, как вы добрались и все ли в дороге было хорошо. Уверена, Господь оберегает вас, но погода в это время года такая непредсказуемая.
Девушка держит руки на животе, чувствуя, как толкается малыш и ей кажется, он чувствует, что его отец уезжает. И мысленно девушка успокаивает свое дитя, обещая, что совсем скоро, они будут вместе, втроем, пусть и на короткое время.
Разговор идет совершенно светский и эти минуты дороги девушке. Так она может еще дольше побыть со своим любимым. Но, увы, она не может оторвать внимательного взгляда от Аарона, боясь упустить какой-то намек, его скрытое действие, которым он покажет ей, что согласен на ее предложение. Но только ей не нужно искать секретных знаков, потому что ее любовь вдруг предлагает ей, как и другим присутствующим, навестить его в Орлеане. Только понятно, что приглашение других озвучено только для приличия.
Это его ответ ей. Он соглашается. Он будет ее ждать.
Честно слово, от этого внутри Оливии все теплеет и особенно внизу живота, когда она думает о том, что вновь сможет оказаться в его руках, обнаженная и чувствовать тепло его тела, покрытого солоноватой испариной, после их соития. И как чертовски трудно скрыть внезапно вспыхнувший румянец и блестящие от уже тяжелого ожидания глаза. Оливия с трудом берет себя в руки, хотя первым ее порывом, было рассмеяться от счастья и броситься к Аарону.
- Если мой муж позволит мне, - мягко улыбается она, удерживая этот спектакль и играя в приличную жену, - то для меня будет честью оказаться под крышей вашего дома, святой отец. Прошу вас, не волнуйтесь об уюте. Его создают не размер комнат или фурнитура, а люди, которые обитают в этом доме. Мой добрый друг, рядом с вами я всегда чувствую тепло и братскую поддержку.
- Моя дочь как всегда не в меру чувствительна, но она права, отец Аарон, - поддерживает с улыбкой слова дочери Джордж Молоун и находит поддержку во взгляде Брауна, - вы стали членом нашей семьи и для нас это большая честь, называть вас нашим другом. 
А в груди все дрожит от возбуждения, в которое ввел девушку ее любимый своим таким прямым, смелым и бесстыдным ответом, потому что он сделал это не тайно, как она предполагала, а во всеуслышание, так, что никто и не понял, но тем самым несколько обезопасив их будущие встречи. Ее любимый, он такой смелый, такой отчаянный, он так ее любит, что готов рисковать. Оливия не надеялась на согласие, предполагая, что Аарон сочтет ее предложение безумием. Но, видимо, они безумны оба.
- До встречи, святой отец. Я напишу вам, обязательно.
Оливия не знает, что Аарон сделал с ее письмом, но дело ведь уже и не в нем. Самое важное решение было принято и озвучено. Как же она любит его! Больше своей жизни любит!
После его отъезда недели тянутся в невыносимой жаре и у девушки подходит срок к родам. За несколько дней до них в городе воцаряется такая духота и сухость, что невозможно и шагу сделать без глотка воды. А Оливия сляжет, не находя в себе больше сил выносить подобную погоду и тяжесть ее груза, ребенка, который вот-вот скоро должен появиться на свет. Ничего серьезного с ней не будет, но все же ее недуг даст особые основания для мыслей у окружающих, что ее роды могут случиться раньше, просчитанного всеми срока. Да, те, кому не известна страшная тайна Оливии Молоун, будут считать что Оливия Браун рожает раньше срока. И в этом нет ничего опасного, кроме, конечно, перешептывания кумушек, которые сводят параллель между смертями бывших жен мистера Брауна и со страхом в голосе предполагают, что молодую мисс Браун может ждать та же участь.
Впрочем, все это только слухи от недостатка информации. Потому что на самом деле, роды проходят в срок, как и положено. Весь день девушка мучается схватками, отсчитывая минуты и покрываясь холодным потом всякий раз, как прихватывает так остро ее живот. Всю ночь, девушка извивается и кричит, пока ее малыш наконец не появляется на свет.
Бедный мистер Браун не может найти себе места. Весь день до этого его молодая жена бредила и звала святого отца Аарона, и Оливер, грешным делом полагал, что его любимая женщина не сможет вынести роды и видит образ святого отца, как праобраз Господа, забирающего ее душу себе. как же он боялся за свою любимую и за ребенка, которого она вот-вот должна была ему подарить. Но когда доктор Льюис вышел из комнаты, вытирая руки полотенцем и объявил о том, что миссис Браун родила чудесного, здорового мальчика и сама она чувствует себя хорошо, от сердца мужчины отлегло и он смело мог утверждать, что еще никогда прежде не чувствовал себя таким счастливым.
Оливия проспит весь день, но когда откроет глаза, на улице будет светло и по-прежнему душно. Рядом с ней будет сидеть мистер Браун, держа на руках своего сына. Своего, потому что он совершенно не чувствует в мальчике чужой крови. Этого ребенка ему подарила его любимая женщина и он готов любить его как своего. Он уже его, носит его фамилию и наследует все, что есть у его отца.
- Моя дорогая, я так люблю тебя. – шепчет он, улыбаясь и глядя на Оливию, а девушка устало улыбается в ответ. Муж помогает ей сесть на подушках и протягивает совсем крохотного малыша, упиваясь зрелищем, как его молодая супруга держит на руках его сына. – Ты сделала меня самым счастливым мужчиной на свете. Доктор сказал, что малыш здоров и все будет в порядке. Как ты себя чувствуешь? – Оливер проводит рукой по распущенным волосам девушки и целует ее, не в силах держать в себе счастье.
А Оливия не понимает, как он может радоваться, понимая, что сын ему не родной. Она так остро чувствует в этом ребенке Аарона, что и представить не может кого-то другого в роли отца для своего сына. Ее привязанность к ее любимому слишком сильна.
- Я в порядке, мой дорогой. Я чувствую себя хорошо. – Оливия не может оторвать взгляда от крошечного свертка у себя на руках и малыш тут же разрывается рыданиями, требуя, чтобы его покормили. Оливия с готовностью дает сыну грудь и тот умиленно хватает крошечными и пухлыми губками сосок.
- Он так похож на тебя. – не выдерживает и шепотом говорит Браун.
Оливия немного осекается, глядя на мужа. Она надеялась, что сын будет похож на Аарона, но пожалуй, то, что он взял материнские черты, даже к лучшему, ведь тогда никто ничего не заподозрит. Крошка раскрывает немного глазки и наконец Оливия видит, что именно малыш взял от своего отца.
Глаза. Его глаза голубые и такие же светлые, сияющие, как и у Аарона. И внутри все сжимается от боли и тоски по ее возлюбленному и одновременно, Оливия чувствует как радость охватывает ее, словно горячая волна июньской жары. Голубые глаза… Господи, у нее же зеленые и в ее семье ни у кого нет голубых глаз. Что же придумать? Оливия вновь бросает взгляд на мужа и только сейчас, впервые спустя все время их брака, она замечает, что у Брауна тоже голубые глаза. Странно, цвет тот же, но чего-то будто не хватает, хотя Оливер смотрит на девушку с не меньшей любовью, чем Аарон. Но себя Оливия в этих глазах не видит, а вот в глазах своего любимого… Все это так сложно, что не хватает слов, чтобы описать эти чувства.
- Я подумала… - начинает тихо девушка. – Раз он наш первенец, может, тогда назовем его Адамом? Адам Оливер Браун. Как тебе? – спрашивает Оливия, поднимая улыбающийся взгляд на мужа.
- Звучит отлично. – мужчина вновь поддается порыву и целует жену, но очень осторожно, чтобы не потревожить своего сына. Своего первенца.
- Напишешь письмо святому отцу, что я в порядке и с ребенком все хорошо? И сам определи срок, когда ему приехать. Не хочу, чтобы он переживал за нас больше, чем требуется, у него и так много забот. – мягко просит девушка, но в душе больше всего хочет, чтобы вместо Оливера здесь оказался ее любимый.
Это ведь его сын родился. Его. И носить ребенок должен его фамилию. Как жаль, что этого никогда не случится.

+1

95

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Глаза Оливии вспыхивают, и она смотрит на меня взглядом, полным неверия и радости одновременно, потому что ей остро необходимо убедиться, что она не ослышалась и все поняла. Да, любовь моя, перед твоим мужем и твоими родителями я совершаю грех, на который иду сознательно. К моим ногам уже достаточно привязано камней, и еще один... Еще один не изменит ничего. Я провел бессонную ночь, ворочаясь в постели и всякий раз вздрагивая от того, как сильно, как безумно и голодно я хочу снова быть с тобой, любить тебя, ласкать. Твое сердце уже мое, но я хочу обладать тобою всей, пусть потом я буду гореть в Аду вечно.

Мы прощаемся и по приезду я пишу весточку, что добрался хорошо, справляюсь о самочувствии миссис Браун и получаю ответ, что все в порядке, хотя жара и засуха совсем все портят, и доктор опасается, что ребенок появится раньше срока. Оливер Браун отвечает мне, и я чувствую неподдельную тревогу в его словах. Это в письмах Оливии столько скрытого смысла, а в его строках все прозрачно. Хотя, конечно, он знает, что все произойдет в срок. Он знает.

Я служу в Орлеане как прежде, я исповедуюсь своему наставнику. В первом случае я не лгу, хотя я страшный грешник, потому что нашел оправдание своему греху, во втором - лгу. По крайней мере, отцу Бенедикту я лгу, потому что исповедь становится рутиной. Я не чувствую Господа, когда вхожу в исповедальню, и настоящая исповедь у меня наедине с собой, в ночи. Мы больше никогда не возвращались к теме моей любви к женщине, о чем я когда-то рассказывал своему наставнику, но однажды он сам заводит этот разговор. Часом ранее он передал мне письмо от Оливера Брауна, потому что меня лично не нашли, и это было то самое долгожданное письмо. Мистер Браун сообщал, что Оливия родила здорового мальчика, которого нарекли Адамом Оливером Брауном.

Адам Оливер... Мой сын, мой мальчик. Наш малыш.

- Письмо из N? - спрашивает святой отец, присаживаясь со мной рядом на скамью, к которой я словно прирос, потому что чувства мои смешались, но это счастье внутри такое тихое, теплое... И еще я немного рассеян.
- Да, - запоздало отзываюсь я. - Мои друзья сообщают, что у них родился сын. Я рассказывал вам. Они просят меня приехать на крестины.
У меня родился сын, и скоро я увижу его...

- Ты нашел там много друзей, сын мой, - отвечает отец Бенедикт. - Но скажи мне вот что... Когда-то ты признался, что там была девушка, к которой ты испытывал запретные чувства... Ты больше не говорил о ней.
Я поднимаю на него глаза, отрывая их от сложенных в моих руках листов бумаги, исписанных почерком Брауна.
- Соблазн оставил меня.
У меня родился сын, и скоро я увижу его...

Мой наставник медленно кивает.
- Пойми меня, сын мой, ты бываешь там, а Лукавый не дремлет. Будь осторожен.
Я смотрю на него.
- Отец мой, мой сиюминутный порыв оставил пятно на моей репутации в ваших глазах? - спрашиваю я, гася вызов. Я хочу выглядеть смиренным. Отец Бенедикт не сводит с меня долгого взгляда.
У меня родился сын, и скоро я увижу его...

- Помнишь, что сказал Господь о существовании безгрешных? Я не могу поднять камня, Аарон, я только молюсь за то, чтобы твой путь быть светлым.
Я благодарю его. Я не хочу продолжать этот странный разговор о том, что я ни за что не думал, что он воскреснет. У меня родился сын, и скоро я увижу его...

Я стал отцом, вот что важно. Я скоро увижу моего сына. Оливия знала! Знала! Я не могу удержаться от улыбки и должно быть странно выгляжу со стороны, но чувство любви к моему малышу переполняет меня. Моя любовь, ты слышишь меня? Представляешь ли, что я чувствую сейчас? Как дрожит мое сердце от этого счастья?

Дата, на которую назначены крестины, огнем горит в письме, отпечатывается внутри меня, и я считаю дни. Я приеду накануне, остановлюсь... остановлюсь в доме Браунов! Оливер Браун написал, что почтет за честь считать меня своим гостем в такой радостный повод, и я в нетерпении.

Мистер Браун сам встречает меня на коляске, и мы едем теплым вечером к усадьбе, пока он рассказывает мне о том, какое счастье он переживает сейчас и как совсем иначе потекла его жизнь с появлением сына. Мы не говорим об этом напрямую, но, кажется, оба мы знаем о друг о друге, что другой в курсе обстоятельств свадьбы. Порой мне даже кажется, что он хочет спросить меня об этом.
- Оливия уже встала, хотя мы убеждали ее повременить. Она так мучилась, бедняжка... Святой отец, я не находил себе места, как и она в эти часы. Она звала вас.
Я вскидываю на него глаза. Что?..
- Я испугался, святой отец. Испугался, что она хочет прощаться, - признается мистер Браун.
- Все обошлось, мой друг, - отвечаю я и кладу руку ему на плечо. Иуда. Иуда или же хуже, потому что у меня не хватит совести накинуть удавку себе на шею.

Мы выезжаем на аллею, ведущую к красивому и большому дому, где теперь живет моя любовь, и издалека я вижу ее светлую фигурку, которая прячется в тени парадного крыльца. Вот она поднимается из кресла-качалки, и я не сразу замечаю, что перед ним подвешена укрытая кисеей колыбель. Мое сердце бьется где-то в горле.

....
.

+1

96

Перед тем, как отослать письмо в Орлеан, Браун показывает его своей жене, чтобы она убедилась, что он не встревожил святого отца излишней тревогой своей за супругу и не погружался в детали перенесенных родов. Оливия хотела бы написать сама, но пока что она слишком слаба, чтобы подняться с постели. А чем раньше письмо будет отправлено Аарону, тем раньше он приедет. Как он, должно быть, переживает за нее и своего малыша, без новостей и полагаясь только на молитвы и веру в то, что все будет хорошо. Оливия так тоскует по своему возлюбленному и так хочет, чтобы он был сейчас рядом. Ей жаль, что жизнь их распорядилась так, что они никогда не смогут воспитать собственного сына вместе, что Аарон не увидит первых шагов своего сынишки и первое «папа» будет адресовано совсем не ему. Это разрывает сердце Оливии на части, хотя сейчас именно то время, когда она должна чувствовать себя самой счастливой женщиной на свете.
Оливер назначает приезд святого отца через полторы недели и снова Оливии не остается ничего, кроме как ждать.
Вот и сейчас она ждет, сидя в кресле на крыльце дома и укачивая маленького в колыбельке. Она знает, что муж поехал за святым отцом и поэтому ждет их обоих, своих мужчин. Как бы она ни злилась на то, что принадлежит другому, но она не могла не уважать и не быть признательной Оливеру за то, как он вел себя с Оливией, терпеливо выдерживая ее к нему нелюбовь, о которой догадывался, ожидая, что однажды случится чудо, нужно только привыкнуть. Оливия была признательна Брауну за то, как он относился к сыну и ни разу за все это время, с момента рождения малыша, он ни словом, ни делом, ни взглядом никак не обидел малютку, никак не проявил признаки своего откровенного неродства с малышом. Да, она принадлежит нелюбимому, но он – лучшее, что могло случиться с ней, после ее позора.
Коляска с Аароном и Оливером подъезжает к дому и Оливия оставляет малыша совсем ненадолго, чтобы подойти ближе к приезжим и поприветствовать гостя их дома. Аарон будет жить с ними и это так же великолепно, как и невыносимо. Быть так близко рядом с ним,  под одной крышей, путь и будет он здесь недолго и все же… Все же так хочется прижаться к нему обнаженным телом. Господи, скорее бы уже им представилась возможность побыть наедине.
- Как я рада видеть вас столь скоро, святой отец. – искренне улыбается девушка. Ей кажется они не виделись чертовски давно. И когда он в последний раз видел ее вот такой же стройной? Вечность назад. – Надеюсь, ваша дорога была легкой и Оливер не утомил вас своими тревогами, которые все еще преследуют его.
- Ты же знаешь, как я переживаю за тебя, родная.
- Я в порядке, мой дорогой. – Оливия отвечает мужу, но смотрит на Аарона. Невыносимо играть эту семейную жизнь, но выхода у нее нет. Если приличия сейчас будут соблюдены, то, возможно, потом они позволят себе слабость, которую никто не заметит. – Я рада, что вы согласились остаться у нас, святой отец. Мне будет спокойнее, если вы будете рядом.
Ложь. В ее глазах уже горит этот лихорадочный блеск, который разве что не выдает ее с потрохами. Если Аарон будет вот так, совсем близко от нее, сможет ли она себя удержать? Господи! Как же невозможно сильно хочется обнять Аарона. А вместо того, чтобы быть с ним, она будет этой ночью с другим мужчиной. Да, доктор пока рекомендовал повременить некоторое время с исполнением супружеского долга, ведь после родов, Оливия должна восстановиться. Но уже простых объятий наедине с Аароном, в одной постели, ей бы хватило.
Они проходят в дом и уже там Оливия и Браун знакомят святого отца со своим сыном. Адам еще совсем кроха и он такой мягкий, такой теплый и смешной, когда повисает тряпочкой на руках матери или отца. Малыш выспался и теперь осматривает несфокусированным взглядом все вокруг, натыкаясь на склонившихся над ним людей. Оливия держит сына на руках, но наблюдает украдкой за Аароном.
- Он такой красивый, не правда ли? – спрашивает шепотом девушка у своего любимого, совершенно забывая о муже, который тоже участвует в разговоре. Оливер лишний, потому что Оливия разговаривает только с Аароном, с отцом своего ребенка, со своим любимым.
- Оливия, не стоит напрашиваться на комплимент. – мягко смеется мистер Браун, но не отрицает очевидного. – Моя жена без ума от сына. Но разве можно ее в этом винить, святой отец? Сын так похож на нее.
А глаза голубые, небесные, бесконечные и светлые. Она любит эти глаза, видит их во сне и молится им. Когда она глядит на сына, ей кажется, что Аарон где-то рядом и от этого острее ощущает его отсутствие.
Внезапно идиллию прерывает служанка, которая сообщает о том, что у дверей ждет распорядитель Оливера и у него какие-то неважные новости с плантации. Мужчина уходит и Оливия ловит этот момент, оставаясь наедине с Аароном и будто ближе подходя к нему. Так хочется положить голову ему на плечо.
- Что вы скажете о нашем сыне, святой отец? – нашем.
И так же внезапно, как Оливер вышел, так и внезапно он возвращается. И на лице его недовольство.
- Что-то случилось? – с готовностью спрашивает девушка.
- Мне надо уехать на один из участков. Кажется, ниггеры устроили потасовку со сборщиками соседней плантации. Мне придется разобраться в этом.
- Будь осторожен, мой дорогой.
Оливер целует Оливию в макушку, затем нежно целует сына и просит святого отца простить его за столь скорый отъезд по делам.
- Уверен, вы не заскучаете в компании Оливии. Но я постараюсь вернуться как можно раньше.
Ох, если бы только Оливия могла озвучить свое нетерпение, но молодые леди не выражаются бранными словами, поэтому она улыбается, провожая мужа. А потом велит служанке подать чай и пирог. Еще немного и они останутся одни, совсем одни, потому что прислугу она отпустит.
И едва они оказываются совсем одни…
- Хочешь подержать? – шепотом, одними губами, но в глазах Оливи читается это страстное желание увидеть своего любимого с их ребенком на руках. Смелее же, сейчас их никто не увидит, но ни в коем случае, нельзя повышать голос.
Оливия лишь немного подается вперед, ведь сидят они совсем рядом, чтобы прижаться к мужчине и спрятать свое лицо у него на шее.

Отредактировано Lucia Varys (Пт, 22 Июл 2016 17:43)

+1

97

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Оливия спускается к нам, и я во все глаза смотрю на нее, словно в ее взгляде уже желаю прочитать о том, какой он, наш сын, как она чувствует себя, как она счастлива. Я пожимаю ей руки, которые она протягивает ко мне, преодолевая порыв прижиться к ним губами.
- Я рад видеть вас, мой друг, в добром здравии! Ваш супруг ничуть не утомил, наоборот. Я был счастлив слышать, что все хорошо, и благодарил Бога за его милость к вам.
Мистер Браун приглашает меня пройти, и я с трудом не сворачиваю шею на колыбель, откуда Оливия забирает белый сверток и несет на руках. Мы в гостиной, когда я впервые вижу моего сына. Он просыпается, и его голубые глазки блуждают по нам, ни на ком не останавливаясь, он причмокивает крошечными губками, потом его личико кривится, словно собирается заплакать, но затем передумывает и снова опускает веки с длинными черными ресничками. Мой сын самый нежный ребенок, самое беззащитное и теплое существо на свете. В тот момент, когда я увидел его, я ощутил... Покой. Я словно оказался в конце очень долго пути, в котором искал что-то и вот нашел здесь, на руках моей любви, которая чуть укачивает младенца у своей груди, и глаза ее светятся каким-то неземным, волшебным светом. Что-то неуловимо изменилось в ней, и хотя я не могу угадать, что, мне это нравится. И я снова влюбляюсь.

- Адам прекрасный ребенок, - улыбаюсь я, и мой голос звучит, не выдавая меня ничем, потому что я чувствую себя спокойно. Я чувствую себя целым. - Ваш муж прав, сын похож на вас, - я вижу это, и внутри у меня тепло как в самый ясный погожий день. Быть может, я должен чувствовать что-то сильное, оглушительное и потрясающее, и дело в том, что присутствие Брауна здесь так действует на меня? Возможно. Однако я действительно чувствую, что мои тревоги уступили, что рядом с этим крошкой я могу дышать полной грудью, видя, как уютно он устроился у матери.

Я любуюсь им и упускаю момент, когда Брауна отзывают, и он, извиняясь уходит, поэтому вопрос Оливии звучит так неожиданно.  Она спрашивает, что я скажу о "нашем" сыне, и это "наш" не означает для меня "их". Это наш с нею малыш, которому было суждено появиться так внезапно, перевернув все с ног на голову, но теперь этот мир вращается вокруг него, вокруг его круглой головки с пухом светлых волос.
- Я люблю его, - отзываюсь я, поднимая на нее глаза, и мне невыносимо хочется конуться моего сына, но входит Браун и сообщает, что ему нужно отлучиться из-за какой-то нехорошей истории на плантации. Он прощается с нами, выражая надежду, что не заставит нас долго ждать и вернется к ужину.
- Не беспокойтесь, мой друг. Да благословит вас Бог, пусть дело разрешиться хорошо.
Мне кажется, я осязаю нетерпение Оливии, провожающей супруга, дающей распоряжения служанке принести все для чая и быть затем свободной. Она приглашает меня сесть и сама садится рядом. С моим сыном на руках, и мне кажется, что она своим вопросом теперь просто угадывает желание в моих глазах и озвучивает его. Я киваю, потому что внезапно у меня пересыхает в горле, и я подаю ей руки, в которые она укладывает спящего словно в белом облаке мальчика, а сама утыкается носом в мою шею и вздыхает, будто коротко всхлипнув.

Конечно, мне приходилось держать младенцев на руках, но сейчас... Сейчас это мой сын, и он кажется мне самым маленьким и хрупким ребенком в целом мире. И вот сейчас у меня перехватывает дыхание и я осторожно, очень осторожно касаюсь губами крошечного лобика. Личико моего сына спокойно. Что тебе снится, малыш? И вдруг его глазки открываются, он смотрит на меня, потом начинает вращать глазенками и копошиться в пеленках, но не поднимает плача, а только кряхтит, словно хочет раскутаться, и Оливия обращается к нему, раскутывает и кладет ладонь на животик. Адам хватает ее за мизинец и успокаивается, мгновенно засыпая. Я улыбаюсь, проводя пальцем по его сжатым пальчикам, и он тут же ловит мой, совершенно не просыпаясь. Я смотрю на Оливию, и ее яркие зеленые глаза блестят. Она словно затаила дыхание, наблюдая за нами.
- Я люблю тебя, - шепчу я, глядя на нее.

Мне кажется, слезы подкатывают ко мне, потому что счастье наконец переполняет меня, и я больше не могу нести его в себе.
- Здравствуй, мой сынок, - склоняюсь над мальчиком, целуя его ручку. Он пахнет свежим бельем и лавандовой водой, и это самое ценное существо для меня.
- Ты хорошо себя чувствуешь? Все в порядке? - спрашиваю я Оливию, вспоминая, что я совершенно забыл спросить ее обо всем этом, о том, как прошли роды, как она теперь. Моя любимая выносила моего сына, он здоров и спит на моих руках. Сколько у нас времени прежде, чем Браун вернется?
- Я молился о тебе и проклинал себя, что не могу быть рядом... - касаюсь ладонью ее щеки.

....

Отредактировано Aaron Levis (Пт, 22 Июл 2016 21:45)

+1

98

Это великое счастье. Раньше Оливия полагала, что нет ничего более восхитительного, чем быть в руках своей любви, чувствовать его дыхание на своей обнаженной шее. Но вот сейчас, пусть они и снова прячутся и скрывают свои истинные чувства от других, но именно сейчас, Оливия чувствует себя как никогда счастливой, наблюдая за тем, как ее любимый держит на руках своего сына и так ласково смотрит на него, с такой любовью и нежностью.
Аарон с трудом отводит взгляд от сына, который должен всецело принадлежать ему, которым именно его должен назвать своим папой и сердце Оливии больно сжимается, когда она понимает, что ее родной и любимый мужчина вынужден из-за ее ошибки теперь страдать и уезжать от своего сыночка и быть от него в такой дали, молча позволяя другому воспитывать его отпрыска.
- Со мной все хорошо. – качает она головой и грустно улыбается. От этой картины у нее перехватывает горло от тоски и обреченности. Она должна быть сейчас счастлива, что они вместе и она счастлива, но радость ее омрачается пониманием, что все это лишь урывки возможностей. – Не говори так, моя любовь. Ты не должен проклинать себя. Я тоже хотела, чтобы ты был рядом, хотела увидеть, как ты первым возьмешь на руки нашего ребенка, но ты же знаешь, что мы много себе не можем позволить. В любом случае, я безумно счастлива, что ты теперь здесь. Я рада видеть тебя с сыном на руках.
Оливия берет лицо возлюбленного в ладони и целует, нежно и ласково и не может остановить себя в этом порыве. Они безумно рискуют, но Аарон такой замечательный, такой… ее, с ребенком на руках и ей так бы хотелось, чтобы он мог позволить себе эту роскошь, быть отцом своему сыну. Но, увы.
- Я люблю тебя. – на выдохе и едва слышно, но в этих словах столько боли и столько любви.
Им еще немного удается побыть вместе, а потом возвращается Браун и все возвращается на круги своя. Малыша забирает нянька, чтобы уложить спать, оставляя компанию еще на время короткой беседы, а потом все расходятся спать. Спальня для Аарона уже готова и Оливия специально тянет время, удостоверяясь, что все, что необходимо ее мужчине есть в его комнате.
- Окажите мне честь, святой отец, позволив помолиться с вами. – просит девушка напоследок и ей так хочется, чтобы это время принадлежало только им, но ее супруг тоже выражает надежду, что ему позволят присоединиться к молитве.
В этот момент Оливия ненавидит Брауна, ненавидит всем сердцем, потому что он забирает у нее эти драгоценные минуты, когда она может побыть со своим любимым наедине. Она хочет поговорить с ним о столь многом и в то же время, ей хочется молчать с ним и просто наслаждаться временем, которое только их.
Поднимаясь с колен, девушка возьмет руки святого отца в свои и прижмется к ним губами, оставляя горячий поцелуй. Господи, она сейчас не должна уходить с Брауном, не должна спать в его постели. Она должна быть со своим родным мужчиной, с единственным, которому она хочет принадлежать. И уходя, девушка бросает полный тоски взгляд, полный извинений и сожаления. Она мысленно просит у Аарона прощения, что изменяет ему в этом доме чужого мужчины.
Крестины назначены на следующий день и собирается множество хороших друзей семьи Браун и Молоун. Люди рассаживаются по местам в церкви и в первых рядах, конечно, близкие члены семьи, которые будут наблюдать за тем, как отец Аарон будет зачитывать молитву, держа плачущего младенца на руках. Бедный сыночек чувствует себя некомфортно и неудобно и поэтому громко заявляет об этом плачем, но эта картина умиляет каждого и Оливия смеется, наблюдая за тем, как ловко Аарон справляется с сыном, успокаивая его своим собственным спокойствием и любовью.
Святой отец окунает младенца в воду и только Оливии заметно с какой отеческой заботой он это делает. Сейчас в движениях Аарона не только пасторские намерения, но и столько теплых отеческих чувств.
Господи, Аарон создан для того, чтобы быть отцом, это есть в нем, это заметно сейчас так ярко! Но как же жесток Господь, отбирая у этого мужчины самое главное, что имеет для него значение – собственного сына, вверяя его в руки другому.
Сердце Оливии разрывается на части, потому что ее гложет резкое желание подняться со скамьи и воскликнуть, что все это ложь, что ее ребенок не от Брауна, а от Аарона и она любит этого священника и ничуть не стыдится своего греха. Все внутри девушки горит этим желанием и она сжимает губы, чтобы на рвануть. Однако, порыв ее так невыносим, что она поднимается и все с удивлением смотрят на нее, не понимая, что же заставило девушку выглядеть так отчаянно и встревожено.
- Оливия? – шепчет Браун поднимаясь за ней и вглядываясь в лицо своей супруги, которое она не может оторвать от Аарона, который все еще держит на руках своего ребенка. –[u] Все в порядке?[/u]
Девушка дышит тяжело и быстро, словно только что бежала с самого края света, чтобы наконец рассказать всем правду. Но только…
- Простите, я… У меня голова кружится. – говорит она, отворачиваясь от Аарона и закрывая глаза на мгновение. Но наваждение не прогнать. – Мне нужно на воздух.
- Я провожу.
- Нет, оставайся с сыном.
Девушка поспешно покидает церковь, чтобы выйти на утреннее жаркое солнце. Ей и там будет не хватать воздуха.
Она повела себя опрометчиво и неосторожно, но эта несправедливость ситуации горит в ней так ярко, что уже невозможно более сдерживать себя. Оливия добегает до ближайшего дерева, упираясь рукой в массивный ствол и наклоняясь над землей, будто сейчас упадет в обморок. Но нет, она в сознании и более чем, потому что волна боли захлестывает окончательно. Картина, как Аарон держит на руках его ребенка была для нее самой прекрасной и одновременно – самой болезненной.
Это несправедливо. Это больно.
После крестин в их доме назначен обед, куда приглашены их гости. И она не представляет, как выдержать эту муку, потому что хочется кричать. И она кричит. И этот крик тихий, сипловатый, слабый от перехватывающей боли в горле. И слез нет. Странно, глаза горят, но слез нет.

Отредактировано Lucia Varys (Сб, 23 Июл 2016 21:36)

+1

99

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Я закрываю глаза и отдаюсь ее поцелуям, таким нежным и таким наполненным тоской, а наш сын спит на моих руках. Мне так приятно ощущать близость его маленького тела, чувствовать его теплое дыхание, когда я склоняюсь к нему. Нет на свете ничего более светлого, чем сон твоего ребенка.
Оливия отвечает, что с нею все хорошо, что нет оснований беспокоиться о ее состоянии, потому что она чувствует себя прекрасно, и шепчет, что любит меня.

Нам, конечно, не удастся побыть вместе столько, сколько захочется, потому что это означало бы всю жизнь, и вот возвращается ее муж, Оливер Браун, который рассказывает, что на плантации не все спокойно, но им с управляющим удалось разобраться, что к чему. Он выглядит уставшим, но как же проясняется его лицо, когда он прощается с малышом перед тем, как нянюшка отнесет того для купания, кормления и сна. Он совершенно влюблен в мальчика, и, несмотря на то, что я остро завидую Брауну, я благодарю Бога за то, что именно он рядом с Оливией, а никто другой. Об этом я и молюсь мысленно и глубоко про себя, хотя молитву мы разделяем все втроем. Оливия хотела использовать этот предлог, чтобы остаться со мной наедине, но Браун просил принять и его, а отказать не было причины.
- Огради меня, Господи, силою животворящего креста Твоего и сохрани меня в эту ночь от всякого зла. В руки Твои, Господи, Иисусе Христе. Боже мой, предаю дух мой. Ты же благослови меня и помилуй и жизнь вечную даруй мне. Аминь. Господи, Иисусе Христе, Сын Божий, помилуй меня грешного. Иисус, Мария, святой Иосиф, вам поручаю мое сердце, мою душу и мое тело. Аминь, - мои глаза закрыты, но я слышу, как тихим эхом Оливия и ее муж повторяют за мной эти слова, а затем он помогает ей подняться с колен, и я благословляю их на сон грядущий.
- Да хранит вас Господь, дети мои, - прощаюсь я, а Оливия задерживается чуть дольше, и сколько же грусти в ее глазах. Она так цепляется за ручку двери, словно неведомая сила уносит ее от меня вопреки ее воле. Любовь моя...
- Спокойно ночи, любовь моя, - так тихо, что одними губами. Знаю, она прочтет без труда.

Конечно, в этом доме мне удается уснуть не сразу, и я долго лежу в постели, прислушиваясь к тишине. Кажется, после полуночи я слышу плач малыша и чьи-то голоса. Я не могу встать и пойти к ребенку, чтобы не выглядеть странно и нелепо, и я зажмуриваюсь до желтых всполохов перед глазами.

А новый день выдается солнечным и жарким, в церкви много гостей, и отец Габриэль уже все подготовил к крещению, так что я только переодеваюсь в праздничное облачение и иду встречать родителей и малыша. Они приезжают вместе с семейством Молоун и доктором Льюисом позже. Доктор будет крестным, и лучшего человека не пожелать. Он скрыл тайну, взял этот грех, но не отвернулся от своих друзей. Крестной же станет Элис, плутовка и егоза Элис, читательница опасных книг, но я рад этому. Младшая из сестер Молоун всегда нравилась мне, хотя мы не водили близкой дружбы и задушевных разговоров, но почему-то один взгляд на нее всегда поднимал настроение. Элис была стрекозой и да помилует ее Господь от испытаний и тягот.

Оливия передает мне Адама совершенно голеньким, и какой же он кроха! Он плачет, потому что вокруг совершенно незнакомая обстановка, а ко мне он еще не привык, чтобы узнать. Впрочем, он успокаивается немного, когда слышит мой голос. Я читаю над ним молитвы, совершенно не в силах оторвать глаз, проживая каждую из этих драгоценных секунд с ним. Мой сынок. И вдруг возникает какое-то замешательство, я поднимаю голову и вижу, что Оливия поднялась со своего места, но как будто находится в замешательстве, чем обеспокоила всех вокруг. Ее муж пытается узнать, что произошло, а она смотрит на меня и сына, и я замираю. Она говорит, что ей нехорошо и ей нужен воздух, веля мужу остаться здесь. Мистер Молоун тоже тормозит Брауна и сам идет за дочерью. Любовь моя, что случилось? И почему я знаю ответ?..

Я продолжаю службу, и мистер Молоун действительно возвращает Оливию. Щеки ее теперь горят, и она занимает свое место. Моя любовь, как бы я хотел обняться тебя сейчас...

- Боже, Отче всемогущий, Источник всякого благословения; Ты увенчиваешь супружеский союз даром и радостью рождения потомства. Милостиво воззри на это дитя и удостой его возрождения водою и Духом Святым, чтобы он был  сопричтён к народу Твоему. Удостой его принятия дара крещения, дабы он стал  общником Твоего Царства и вместе с нами в Церкви воздавал Тебе хвалу. Через Христа, Господа нашего.
- Аминь, - говорят вместе со мною.

- Господь Иисус Христос, который возлюбил детей, да благословит тебя, Адам, и да хранит тебя Своей любовью.
- Аминь.
Я условился с Брауном, что мальчик примет от меня в дар на крещение небольшой серебряный крестик на пока еще простой нити, который они повесят над колыбелью. Я выбирал его для моего сына сам и сам освещал.

Я передаю Адама, который снова плачет, крестным, и те заворачивают его в белоснежную простынку, а затем передают родителям.
- Господь Иисус Христос, Который жил в Назарете, вместе со Своею семьею пусть всегда, пребывает в вашей семье хранит ее от всякого зла и помогает вам быть едиными и сердцем, и душою. Аминь.
Я благословляю Брауна, Оливию и меня ждут, покуда я переоденусь и присоединюсь к ним для поездки в усадьбу на праздничный обед в честь крещения Адама Оливера. Браун держит его на руках, и Оливия, видимо, читает в моих глазах желание почувствовать его на своих руках, но, увы... Поэтому она забирает малыша к себе, и я оставшийся путь могу любоваться на них...
- Ты теперь хорошо себя чувствуешь, дорогая? - участливо спрашивает Браун.

А мой сынок спит у груди Оливии, и я совершенно влюблен в его ясное личико.

....
.

Отредактировано Aaron Levis (Сб, 23 Июл 2016 23:47)

+1

100

Джордж Молоун настигает дочь, когда она уже, к счастью, приходит в себя, оставив истерику и вдыхая душный, сухой воздух, от которого так неприятно першит в горле, словно она ела песок.
- Оливия, потрудись объяснить, что происходит с тобой? Ты ведешь себя неприемлемо. Ты всполошила всех гостей.
Девушка держит себя за живот и оборачивается к отцу и во взгляде ее горит усталость.
- Мне стало нехорошо, папа, вот я и решила выйти на воздух.
- Тебе следовало дождаться окончания церемонии. Дурной тон – покидать гостей на крестинах собственного ребенка. Оливер слишком мягок к тебе и твоим капризам. А ты оставила его там одного под косыми взглядами людей. Ты должна уважать его, как супруга и отца своего ребенка…
- Он не отец моего ребенка! – вспыхивает девушка и отец будто рвется вперед, чтобы зажать дочери рот ладонью, но останавливает в себе этот порыв. Только глаза его светят гневом о неприятном напоминании допущенной его дочерью ошибки. – Это мой ребенок, только мой! И это не правильно, что Адама крестят как сына Оливера. Его отец не он.
- Замолчи сейчас же, пока нас никто не услышал. Ты сходишь с ума. Этот проходимец совершил грязный поступок, он лишил тебя чести, оставил с ребенком, а ты…
- Что ты о нем знаешь? – выплевывает Оливия с вызовом и этого разговора никогда не должно было быть, но он происходит, вот прямо сейчас и Оливия близка к катарсису, но его не происходит. Она просто замолкает, уставляясь на отца.
- Я знаю, что порядочный и честный человек не соблазнил бы юную девушку, оставив ее потом с позором. Он должен был жениться на тебе.
Должен был. Он должен был жениться на ней, стать ее мужем и этот ребенок не родился бы в грехе. А теперь она замужем за другим мужчиной и ее сын носит его имя, в то время, как настоящий отец малыша, ее возлюбленный – крестит дитя, которое не должно теперь отвечать за грехи его родителей.
- Я… не думаю, что он знает об этом. – отвечает Оливия, закрывая глаза и будто признавая поражение. Ей нельзя ни в коем случае допустить, чтобы отец начала подозревать, что ребенок был зачат еще здесь. Она должна уберечь Аарона от всего этого.
- Как я и думал. – цедит Джордж сквозь зубы. – Идем. Нам нельзя допускать слухов о себе.
- Я хочу покаяться. Я хочу исповедаться отцу Аарону.
- Разве ты не дорожишь дружбой нашего друга? Подумай, как его мнение о тебе может измениться.
Но Оливия молчит, поджимая губы.
- Дело твое. Пойдем.
Они возвращаются в церковь и девушка занимает свое место рядом с супругом и больше уже не произносит ни слова. Кроме благодарностей отцу Аарону за оказанную им честь, за то, как он добр в своих молитвах к Адаму и за подарок, который он преподнес младенцу. Оливия уверена, что Аарон сам выбрал этот крестик, как и ладанку, что все еще украшает шею девушки и которая греет кожу своим присутствием. Так Аарон ближе к ней.
- Ты теперь хорошо себя чувствуешь, дорогая?
Браун всерьез разволновался о самочувствии Оливии, ведь она была не похожа сама на себя в церкви и столько тревоги в ее глазах он уже давно не видел.
- Со мной все хорошо. – монотонно отвечает девушка, механически улыбаясь мужу и отвлекая себя зрелищем спящего сына. Девушка едва ощутимо целует кроху в маленький лобик и закрывает глаза. Она знает, что Аарон наблюдает за ней и поэтому ее взгляд обращается к нему. – Простите меня, святой отец, что я так внезапно покинула церемонию.
И голос ее такой же сухой и безэмоциональный. Оливия не чувствует ничего из того, что так переполняло ее во время крестин или когда она ругалась с отцом. Теперь ее словно накрыло волной безразличия. Весь гнев и чувство отчаянно несправедливости остались там, в церкви, у дерева, в ее глухом стоне, унесенном ветром. Теперь в голове молодой Браун был такой тихий и совершенно пустой покой, что она чувствовала усталость и совершенное безразличие к происходящему обеду.
Она и ведет себя несколько отстраненно и у присутствующих не остается никаких сомнений, что молодая миссис чувствует себя нехорошо и возможно, ранние роды все же подорвали ее крепкое здоровье. Она даже не увлекает Аарона, чтобы поговорить с ним наедине, потому что знает, что ничего хорошего она сейчас сказать не сможет. И это пугает ее, пугают мысли, которые приходят к ней в голову, которые дестабилизируют ее хрупкое балансирование на грани, между спокойно жизнью и катастрофой.
Но только вечером, когда гости уже разъедутся, когда малыш будет накормлен и уложен и трое людей в лице мистера Брауна, святого отца и Оливии останутся в гостиной, немного насладиться тишиной, девушка не почувствует желания спать. И тревожное предложение мистера Брауна пойти в постель будет отклонено.
- Если ты не простив, мой свет, я еще немного составлю компанию отцу Аарону.
- Только на задерживай святого отца, дорогая. Всем нам сегодня нужно отдохнуть. Особенно нашему другу, ведь у него впереди тяжелая дорога.
Аарон уезжает следующим утром и ему действительно лучше поспать больше этой ночью, но Оливия одним взглядом дает своему любимому понять, что этот разговор ей нужен и Аарон остается, обещая, что очень скоро он вернет Оливию Брауну.
Почему он не заберет ее себе? Она же принадлежит ему, всегда принадлежала и будет! Почему он согласен вот так делить ее, если все внутри нее кипит от того, как невыносимо ей быть в постели с нелюбимым мужчиной? Может, такая жизнь устраивает Аарона? Может, это она одна так мучается в этой золотой клетке, не способная распахнуть крылья на всю их длину, а ее самый дорогой человек, несмотря на свой грех и свои чувства к девушке, продолжает идти своим путем, считая, что все происходит так, как должно?
Эти обидные мысли больно бьют. Она не хочет так думать об Аароне, она знает, что его мучения не меньше ее. Но так невыносимо, что сделать они ничего не могут.
Когда они остаются одни, Оливия еще некоторое время долго смотрит в чашку, не видя в свечах своего отражения в напитке. Она не раздумывает о том, что сказать. Он обдумывает, насколько ей действительно стоит произносить эти слова и поэтому так медлит и чувствует, что Аарон не сводит с нее взгляда. А ей как раз таки не хочется смотреть на него. Тогда она не удержит себя.
- Сегодня я едва не рассказала о нас всем. – тихо выдает она. – В церкви. И только мысль о будущем Адама остановила меня. – наконец девушка поднимает взгляд на своего мужчину, который принадлежит ей только в мыслях. – По-твоему, это правильно? Ты крестил нашего сына так, словно все так и должно быть. Как будто в тебе осталось что-то из того, что ты обещал Богу. Чувствуешь ли ты себя по-прежнему чистым, святой отец? И как ты можешь разрываться, делить себя между Господом и мной, если я не могу выносить моей связи с Оливером? Я помню, что предложила тебе и желаю этого больше всего на свете, но так ли желаешь этого ты? Потому что мне начинает казаться, что уже не Господу ты служишь, а самому себе.

+1


Вы здесь » THG: ALTERA » Callida junctura » Pray for me


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC