Сейчас в Панеме
04.03.3014 - 14.03.3014
CPTL +6°C
D1-13 +3°C
sunny & windy
Первое солнце и сильный ветер
Новости Панема
5 января - после краткой болезни символа, съёмочная группа возвращается в Капитолий, чтобы продолжить работу над съёмками агитационных видео, особо важных сейчас. Кашмире предстоит работать в одиночку, Кристиан до сих пор остаётся в Пятом дистрикте. Вместе с телевизионщиками возвращается в столицу и Бальдер Кейн, завершивший работу над созданием ловушек во Втором дистрикте.

1 января - Китнисс Эвердин, Пит Мелларк и другие члены съёмочной группы оказались под завалом, президент Тринадцатого дистрикта, Альма Койн, едва успевает спастись бегством в компании Бити Литье и Блеска Фрайзера. План по удержанию в плену капитолийского символа и попытке захвата генерала, провален. Гектор клерик, чудом избежав смерти после встречи со своей дочерью Ангероной, предлагает солдатам обеих армий рискованный план. Оставаясь номинально под властью Капитолия, Пятый превращается в экспериментальную резервацию по объединению обеих армий. Президенты обеих сторон не в курсе такого поворота событий.

31 декабря - Альма Койн прилетает в дистрикт Пять, получив от Аарона Левия и Блеска Фрайзера сообщение о пленении капитолийского символа. План по выманиванию генерала Клерика входит в финальную стадию. Единственное, чего не знает президент Тринадцатого - Гектор уже давно готов к наступлению.


22 декабря - Альма Койн вызывает к себе капитана авиации Аарона Левия и Блеска Фрайзера, брата капитолийского символа. Президент Тринадцатого даёт им особое задание - похитить Кашмиру Фрайзер, чтобы использовать её, как приманку для Гектора Клерика.


14 декабря - повстанцы во главе с Китнисс, Гейлом и даже почувствовавшим себя несколько лучше Питом Мелларком летят в Двенадцатый дистрикт, снимать очередное промо на его развалинах. Их цель - показать Панему, какая участь на самом деле ждёт противников капитолийского режима.


12 декабря - первые же эфиры капитолийской пропаганды вызывают волнение среди повстанцев. Людям хочется верить в возможность мира. Альма Койн в Тринадцатом дистрикте собирает экстренное собрание с целью обсуждения дальнейшей военной тактики. Всё ещё осложнённой побегом экс-генерала Клерика.


6 декабря - повстанцы заявляют о себе! Прорвав телевизионный эфир Капитолия прямо во время торжественного ужина президента Сноу, Альма Койн обращается к Панему с речью от лица всех повстанцев. Граждане Панема наконец видят промо ролик повстанцев из Восьмого дистрикта.


1 декабря - в дистрикте 13 большой праздник - День Великого Воскрешения. Самый важный праздник в жизни каждого повстанца из д-13. На эту дату дистрикты - 11, 10, 9, 8, 7, 5, 4, 3 контролируются повстанцами. Все чувствуют надежду, несмотря на то, что бывший Генерал Армии д-13 - важная фигура на доске революции - отчего-то переметнулся на сторону белых.


23 ноября - часть жителей в Тринадцатом всё ещё трудится на разборах завалов в дистрикте. Китнисс Эвердин, Финник Одейр, съёмочная группа и отряд специального назначения отправляются в Восьмой дистрикт на съёмку агитационных видео. Война с Капитолием ведётся всеми доступными способами, однако предсказать невозможно не только её исход, но и окончание отдельных операций.


13 ноября - патриотическая лекция Альмы Койн прервана бомбёжкой капитолийских планолётов. Тринадцатый несгибаем, хотя бомбы повредили некоторые объекты в дистрикте. Сопротивление продолжается.

31 октября Тринадцатый дистрикт совершил свою главную победу - второй раз разрушил арену квартальной бойни и явил Панему выжившую Китнисс Эвердин. Революция началась!

THG: ALTERA

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » THG: ALTERA » Callida junctura » Pray for me


Pray for me

Сообщений 101 страница 120 из 163

101

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Я в не меньшем недоумении и беспокойстве о состоянии Оливии, чем ее муж, потому что она выглядит совсем... совсем не похожей на себя. Она словно пережила какую-то внутреннюю бурю, которая выхолостила ее до основания, и теперь голос ее стал безжизненным и пустым, когда она отвечает нам, что все стало хорошо. Однако ничто не хорошо, потому что весь вечер Оливия словно пребывает в этом рассеянном оцепенении, и я не могу ни догадаться, в чем причина такой грусти, и уж тем более не могу спросить сейчас об этом. А между тем оказывается, что именно Оливия связывает нас с Оливером Брауном и поддерживает разговор между нами, ведь едва она устраняется, как повисает неловкое молчание. Мы собираемся расходиться, и это воспринимается будто облегчение, как мной, так и Брауном, но вдруг она просит мужа извинить ее и оставить нас наедине. Она называет его "мой свет"...

- Не беспокойтесь, мистер Браун. Ступайте с Богом, мы не задержимся, - киваю я, давая понять, что его беспокойство о том, как я высплюсь перед поездкой обратно, напрасно.

Он уходит, и я перевожу взгляд на Оливию, но ждать ее слов мне приходится долго. Она долго раздумывает, прежде чем произнести их, и это вселяет в меня тревогу и нехорошее предчувствие, которое оправдывается в итоге с лихвой. Ее сегодняшнее поведение в церкви - это ее последний шаг перед тем, как во всеуслышание объявить о том, что Адам - плод нашего с ней греха. Я не свожу с нее взгляда, я сам цепенею внутри, понимая, как же близка была она к этому. Я помню этот ее взгляд, которым она смотрела на меня, каким голосом отвечала на вопросы к ней о ее самочувствии. А дальше Оливия обрушивает на меня ледяной ливень из такого тихого и горького разочарования, что на мгновение эта комната идет для меня кругом. 

Ей кажется неправильным, что сегодня я крестил своего сына, но потому, что во мне нет больше святости, после того, что было между нами и есть, и что мое согласие отправить это таинство было эгоистичным. Почему мне кажется, что Оливия думает, будто я осквернил собственного сына и его крещение?

Ей не понятно, как я могу любить ее и оставаться с Господом, потому что теперь в ее глазах это словно бы игра с моей стороны, в которой я пытаюсь занять сразу два стула. Я будто хочу быть и здесь, и там, и ото всюду получать только самое лучшее.

Ей думается, что я не хочу быть с нею, что единственное желание этого происходит только от нее, и она словно обманута мною...

В ее глазах я лжец и трус, который поставил себя на пьедестал, успокоившись, что его репутация вне опасности, а о грехах не узнает никто, и в том почувствовал силу.

Кровь стучит в моих висках, а в горле пересыхает от этого внезапного откровения Оливии. Я должен что-то ответить ей, но, пока она говорила, мне казалось, что я ни слова не смогу вспомнить. Мне требуется время, чтобы собраться с мыслями.

- Ты знаешь, что я хочу быть с вами, но, Оливия, как и прежде, я говорю тебе, что цена за это будет высока. Я лишусь сана, но это не пугает, как не пугало бы, если бы меня отлучили от церкви, потому что тогда никто, кроме меня, не страдал бы от этого. У тебя - родители, сестры, муж и наш сын. Ты потеряешь несравненно больше и будешь мучиться от того, что сделала им, ведь нам пришлось бы уехать далеко, очень далеко, - я не отвожу от нее взгляда, а она не смотрит на меня. - Здесь бы я не смог осесть, меня бы не приняли твои близкие и люди, живущие здесь. Как принять меня на работу? Как жить рядом с тем, кто прежде слушал твои самые сокровенные тайны, а теперь такой же, как ты? Да и что бы я мог дать тебе, сбеги мы отсюда, скажи? Сон под телегой в чистом поле, пока я не найду работу где-нибудь на Западе, где всем плевать, кто мы? Вот наше будущее. Я знаю, звучит как оправдание, как моя попытка объяснить, почему я до сих пор ношу сутану. Словно я боюсь принимать последствия. Я боюсь. Но боюсь не того, чтобы уйти из церкви, а того, что потом будет с тобой. Беглянка от мужа, с ребенком от священника, пусть теперь и бывшего. Мы были бы вместе, да, но после себя сожгли бы все. Это уничтожит твою семью и Брауна, им будет не поднять головы. Я молюсь Господу, Оливия, еще усерднее, чем прежде, потому что только он мой судья. Я коплю свои грехи, но они - мои. Мы оба знали, что наши отношения обречены, и, увы, даже рождение Адама не может спасти нас в глазах людей и Бога, хотя это лучшее, что могло случиться со мной.

Я замолкаю, поднимаясь. Если бы было возможно, я бы уехал сейчас же. Мне больно, что Оливия продолжает питать надежды о том, что мы можем быть вместе, потому что есть Адам, и я просто должен решиться на то, чтобы быть с ними. Мне больно, что я не оправдываю ее ожиданий, что я трус в ее глазах и как будто ключ от ловушки, в которой она оказалась с нелюбимым мужем, все это время был у меня в руках. Я сам к клетке. Я люблю ее больше всего на свете, больше жизни, но я же и погубил ее.

Мне не стоило возвращаться сюда,  в этот проклятый город, который стал моей судьбой. Я мог убежать отсюда безвозвратно, и время бы залечило нас обоих. Оливия бы свыклась с мужем, потому что я не тревожил бы ее.

....
.

+1

102

Оливии не нужно поднимать глаз на Аарона, чтобы понять, какой удар она нанесла ему своими словами. У нее нет оправдания своим действиям, все, что она может сейчас сказать, это, что она сходит с ума от этой несправедливости, от того, как сильно хочет быть с Аароном и как ненавидит все, что мешает быть им вместе.
И, конечно, хоть слова и обвинения ее несправедливы по отношению к мужчине, это не делает ситуацию лучше и задевает по-прежнему так же сильно, как и прежде. Ей не стоило обо всем этом говорить, ситуация не изменится от того, что девушка лишний раз выскажет свои страхи недовольства по отношению к Аарону. Он и сам понимает, как ей тяжело и ему ведь не легче. И все же, своеволие и капризы избалованной в детстве девушки никуда не ушли и даже сейчас, когда нужно быть крайне осторожными и наслаждаться теми редкими минутами наедине, она все равно все портит.
Она выслушивает слова мужчины и это не звучит как оправдание. Скорее, в его голосе усталость и безнадежность от того, что ему вновь приходится объяснять своей любимой, но глупенькой импульсивной женщине столь очевидные вещи. Он прав, он во всем прав, рисуя будущее, которое может быть у них, если они сбегут. И такого будущего не достоин никто из участников истории, особенно Адам. Ему нужны полноценные условия, образование, няньки, достаток. Да, он будет со своими настоящими родителями, да, Оливия сможет быть только с Аароном и можно было бы, вероятно, выдержать как-то с Адамом и найти работу. Но потом у них еще будут дети, это неминуемо. И как тогда они будут? Кто за ними будет присматривать? Не Оливия же одна?
Оливия поднимается вслед за Аароном, но идет к нему только для того, чтобы встать за его спиной. И глаза режет почему-то, но, вероятно, это оттого, что девушка внимательно наблюдает за пламенем свечи, качающееся мерно в этом ночном душном воздухе. Оливии кажется, что сейчас прозвучит то, что навсегда разведет их по разным сторонам. А может, Аарон уже произнес это вслух, но она по наивности своей и вере, что они справятся со всем, не услышала. Она не хочет расставаться с ним, не хочет все разрывать, но отчего-то все портит сама, заводя эти разговоры, которые делают дыру в их сердце только больше.
- Я знаю. – тихо и устало шепчет девушка, упираясь лбом в плечо Аарона, все еще стоя за его спиной. – Я знаю, прости. Я знаю, что тебе тоже больно, но сегодня, когда ты крестил Адама, я не могла перестать думать о том, как невыносима мне эта ложь. И как хочется мне, чтобы ты крестил его как собственного сына, а не как сына Брауна. Эта ложь не достойна тебя, из-за нее ты чувствуешь себя виноватым, я знаю. Хотя я никогда тебя не винила ни в чем. – девушка закрывает глаза и как же ей хочется прижаться губами к теплой шее, снять колоратку и навсегда избавить от нее этого мужчину, который должен всецело принадлежать ей. – Мне кажется, тем, что я удерживаю тебя, я отвлекаю тебя от того пути, который ты выбрал давно, к которому стремился бы и до сих пор, если бы я тогда не призналась тебе. И даже сейчас, когда между нами уже не может быть ничего, я вновь умоляю тебя о встрече. Мне кажется, я тяну тебя вниз, когда тебе бы следовало оставить меня и двигаться вперед.
Ее руки медленно обвивают талию мужчины и она окончательно прижимается к его спине. Это невыносимое желание быть с ним уничтожает ее, а она тянет Аарона следом за собой.
- Как же я хочу тебя… - едва слышно шепчет она и в каком-то пьяном бреду проводит губами под мочкой уха Аарона и дыхание ее тоже, словно пропитано алкоголем. – Я не знаю, что нам делать. Но все, что я знаю, это то, что я сказала отцу, что хочу исповедаться тебе. И я скажу об этом Оливеру. – Оливеру, ее мужу, под крышей дома которого она ему и изменяет сейчас с другим мужчиной. Целует его шею, скользя по ней языком. – И приеду к тебе, чтобы…
Контролирует ли Оливия себя сейчас? Увы.
Ее рука ползет вниз по мягкой ткани новой сутаны, и ткань тоньше, чем она помнила. Потому что когда девушка спускается к бедрам мужчины, ей кажется, что она нащупывает его плоть, прижимаясь к ней рукой и срывая дыхание от этого теплого, ноющего чувства.

+1

103

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

- Я крестил его как твоего сына, Оливия. Твоего. Для меня Адам - твой сын. Сын моей любимой женщины.

Оливия не дает мне уйти, она становится за моею спиной и утыкается, словно ищет поддержки. Она шепчет, что сожалеет о сказанном, что она сама винит себя за то, что когда-то не удержалась и теперь чувствует себя тем грузом, который тянет меня прочь от судьбы, которую я выбрал. Я не перебиваю ее, я ловлю каждое слово, закрыв глаза, и невыносимо чувствовать, как Оливия обнимает меня, смыкая руки на моем животе, прижимаясь ко мне, а я сам не могу ответить ей, потому что нельзя позволять то, что заведет далеко. Мы тонем, едва один из нас отвечает другому, это наш закон.

Я замираю, когда ее шепот обжигает мою кожу, и ее губы скользят по по ней. Оливия мой змей-искуситель... Она нашептывает мне мои тайные желания, озвучивает их, и я отзываюсь, потому что сопротивляться выше моих сил. Я успокиваю себя лишь тем, что пока контролирую ситуацию... Пока еще...

Она говорит, что объявила отцу, будто хочет исповедаться в своем грехе и об Адаме мне, и что намерена рассказать и Оливеру. Она приедет ко мне под этим предлогом... Она не договаривает, а я едва ли успеваю додумать ее слова сам, потому что рука Оливии опускается по моему животу вниз и сквозь плотную ткань сутаны ласкает меня. Я и не отдавал себе отчета, как возбужден, пока не чувствую ее руку. Я вздрагиваю от этого острого желания, пронзающего меня, и нарушаю свой запрет... Я накрываю ее руку своей ладонью, и, прежде, чем убрать, прижимаю к себе, ловя это ощущение. Я тоскую по Оливии. Она не может не ощущать это сейчас.

- Доброй ночи, миссис Браун, - отвечаю я, отходя и оборачиваясь. У меня словно срабатывает какое-то чувство, маятник, потому что стучит служанка. Ей нужно проверить свечи. Я киваю Оливии и иду к себе.

Я засыпаю снова очень поздно, потому что как наваждение лукавого я жду услышать шаги Оливии. Нет. Этого не будет и не должно быть, просто тот момент наедине всколыхнул меня и мои грезы.

...Утром я собираю свои вещи прежде, чем спуститься к завтраку перед отъездом. Мистер Браун уже внизу, он читает газету за чашкой кофе, но откладывает ее, приветствуя меня. Я не знаю, сказала ли Оливия ему о том, что исповедуется мне об Адаме и истории его появления. Во всяком случае, если это так, то он ничем это не выдает.
- Доброе утро, мистер Браун.
- Доброе утро, святой отец! Составьте мне компанию, пока Оливия с Адамом, - улыбается он.
- С удовольствием.
- Я очень счастлив, что вы приехали. Порой мне кажется, что Оливия словно оттаивает рядом с вами от своих мыслей, которыми она со мной не делится, - роняет Браун.
- Порой у нас должны быть тайны, которые мы не доверим близким, - отвечаю я, успокаивая его, и он кивает.

Оливия спускается к нам, извиняясь, что задержалась. Мы беседуем о погоде, об Орлеане, и о том, как хорош малиновый пирог, который нам подают к чаю. Когда наступает время прощаться, я не дожидаюсь никого, чтобы спросить, проводит ли меня юный мистер Браун, и Браун-старший смеется.
- Конечно!
Няня приносит малыша, и я беру его на руки, благословляя и целуя в теплый лобик. Малыш морщится и чихает, вызывая мой тихий смех.
- Берегите себя.
Оливия необычайно тиха этим утром, словно еще пытается унять в себе отголоски вчерашнего. Однако в ней нет вчерашнего напряжения, и глаза ее не подернуты дымкой нехороших раздумий. Мы прощаемся как и прежде.
- До свидания, дочь моя.

...

+1

104

Это мгновение такое острое и горячее, словно раскаленную иглу вводят прямо в висок. Но Оливии это нравится, эта сладкая болезненная пытка. И когда без лишних слов, Аарон поддается ее порыву и прижимает ее руку к себе, девушка не теряется, сжимая ладонь и чувствуя, как Аарон страстно желает ее. Это зажигает Оливию и если бы сейчас Аарон прикоснулся к ней, он бы понял, что и она страстно желает сейчас оказаться с ним в постели, стать одним целым.
Однако Аарон останавливает себя раньше, чем это успевает сделать Оливия и очень вовремя, потому что в этот момент появляется служанка.
- Спокойных вам снов, святой отец. – отзывается девушка, пытаясь звучать повседневно и мягко. Хотя в горле уже все пересохло от горячего желания плоти. – Проводи отца Аарона в его покои.
Оливия до последнего провожает Аарона взглядом, пока служанка исполняет ее приказ, а потом падает на диван, собираясь с силами и возвращая себе разум, которому она всегда изменяла, стоило ей остаться наедине с возлюбленным. Она теряет голову от него, от их силы притяжения. Она знает, что уводит его за собой в эту греховную тьму и все же, не может отказаться от него вот так просто. Как девушке, ей приятно то, как Аарон поддается ей, но и она готова отдаться ему в ту же секунду.
Но сегодня так не будет. Оливия вынуждена вернуться в спальню, хотя острее всего горит желание сейчас пойти к Аарону и провести эту ночь с ним. Но в ее собственной спальне ждет супруг и она должна быть с ним.
- Оливия, я волнуюсь за тебя. Пожалуйста, не молчи. Я не только твой муж, но и хочу быть твоим другом, которому ты сможешь рассказать о своих тайнах.
Для девушки Оливер ни ее муж, ни друг. Он человек, который добр к ней и не больше.
- Прости меня, мой дорогой. Я сегодня повела себя неосторожно. Тяжесть моего греха сегодня отозвалась во мне как никогда громко, когда мы сидели сегодня в церкви. Ты никогда и ни в чем не обвинял меня, но порой я не знаю, как смотреть в твои глаза не ощущая стыда за то, как обманываю тебя и заставляю лгать другим, называя Адама своим сыном.
Оливер подбирается на постели ближе к девушке и берет ее руку в свои.
- Оливия, я ни в чем не виню тебя. И я люблю нашего сына. Прошу тебя, я не хочу, чтобы чувство вины помешало нам с тобой быть счастливыми. – тихо убеждает супругу Оливер и его глаза блестят в свете пламени. – Ты об этом говорила с отцом Аароном?
Прежде Оливер никогда не спрашивал, о чем Оливия ведет беседы со святым отцом, но, видимо, теперь он осмелел.
- Я просила прощения за свое поведение утром и объяснила его. И просила разрешения у святого отца однажды исповедать ему свои грехи. Он успокоил тревогу в моем сердце.
- Может, ты расскажешь мне о твоих тревогах и я смогу тебе чем-то помочь?
Оливия внимательно смотрит на Оливера. Если бы она рассказала ему сейчас о своих переживаниях, о своей любви к Аарону и о том, как мечтает быть с ним, что бы тогда сделал ее супруг? Но это невозможно и поэтому девушка только качает головой мягко улыбаясь. Оливер примет ее молчание, не повторяя свою просьбу.
- Я люблю тебя. – целует девушку в висок.
- Я тоже.
Ложь. Все, что она говорит Брауну – ложь и она утопает в ней. Может быть, обвинение, брошенное Аарону, что он уже не так чист перед Богом как прежде, ее обвинение и самой себе. Одна ложь неизбежно тянет за собой другую и ничего с этим сделать нельзя.
Утром Оливия немного запаздывает к завтраку, приветствуя сына и играя с ним, после того, как няня покормила его. Но когда появляется, то ее мужчины спокойно сидят вдвоем, переговариваясь о чем-то и тут же приветствуют девушку, едва она появляется. Аарон уедет через час и Оливия уже тоскует по нему. И только надежда новой встречи цепко удерживает девушку от необдуманных поступков.
Они прощаются, Оливия держит на руках сына и машет его крошечной ладошкой, прощаясь с отцом Аароном. И как бы больно ни было, ведь Аарон уезжает, но картина, как он целует своего сына в лобик и улыбается ему, как глаза их встречают и, о, господи, они так похожи внимательным взглядом, которым осматривают друг друга, это воспоминание станет одним из счастливейших в жизни Оливии.
- До свидания, святой отец.
Свидание. Оно будет, не так скоро, как им бы хотелось, но оно будет. Она обещала и она выполнит это обещание во что бы то ни стало.
Ее переписка с Аароном не прекращается и в этих письмах столько же скрытой тоски, сколько и прежде. Но помимо всего есть и приятные новости, когда девушка делится со своим любимым тем, как растет их малыш, как он себя чувствует и как она все больше видит в нем черты его отца. И когда она говорит об отце, речь, конечно же, идет об Аароне.
- Отец рассказал мне о твоих намерениях. – однажды заводит разговор Ангелина Молоун, когда приезжает к дочери, чтобы повидать внука. – Ты уверена, что хочешь рассказать обо всем святому отцу?
- Ты тоже считаешь, что он подумает о нас плохо, если я исповедуюсь? – спрашивает Оливия. Ей не трудно играть встревоженность и сомнения ее решения. Даже перед матерью.
- Отец Аарон – замечательный и добрый человек. Он не будет таить зла. Но что это даст тебе?
- Покой. Я хочу верить, что если святой отец отпустит мне этот тяжелый грех, то я обрету покой.
- Что ж, тогда я не имею права тебя отговаривать.
Оливия благодарна матери больше, чем кому-либо. Даже, когда узналось о беременности девушке, об опороченной чести семьи, Ангелина не оставляла дочь. Оливия вечно будет благодарить ее за это.

… Святой отец, я рада Вам сообщить, что через 2 недели, я прибуду в Орлеан, чтобы воспользоваться оказанной Вами честью позволить мне быть гостьей в Вашем доме. Я с невероятным нетерпением жду, когда смогу посетить с Вами церковь и смогу найти свое спокойствие в молитве Господу вместе с Вами. Надеюсь, что не стесню Вас в Вашем доме и обещаю не докучать Вам своим вниманием. И все же отчаянно жду нашей встречи, уповая, что, несмотря на мои неосторожные и непочтительные слова, за которые я до сих пор корю себя, вы все еще считаете меня своим другом.
Навсегда Ваш друг,
Ожидающий встречи,
Оливия Грейс Браун.

И к назначенному сроку, Оливия пребывает в Орлеан и с собой у девушки припасен подарок к именинам Аарона, который ей не терпится передать своему любимому. Она уверена, что этот подарок принесет ему радость, а ей так не терпится увидеть его счастливые глаза, его улыбку, пусть и скрытую. Оливия точно знает, что Аарон будет ждать ее приезда, так и она ждет их встречи.

+1

105

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Мне кажется, что Оливия отправила мне новое письмо едва наступил полдень того дня, когда я уехал, ведь оно приходит лишь с небольшим опозданием по сравнению с моим прибытием домой. Домой в Орлеан. Записка совсем короткая, но она просит отписать, как я добрался, и я отвечаю ей, что все в порядке и благодарю ее и ее мужа за гостеприимство.

В Орлеане я живу в доме моего дяди, который долгое время стоял пустующим совершенно. Он завещал его мне, но покуда меня не было в городе, отец Бенедикт присматривал за ним. Он был больше, чем тот, что мне достался в N хотя бы по тому, что имел два этажа. Внизу располагалась гостиная, столовая с кухней и небольшой комнаткой для служанки, а наверху две комнаты - спальня и по совместительству кабинет и гостевая комната, в которой я так и не снял чехлы с мебели, ведь надобности в этом не было. Однако вот от Оливии приходит весточка о том, что через две недели она приедет, и я прошу женщину, которая является нашей давней прихожанкой и приходит ко мне несколько раз в неделю, чтобы прибраться, привести комнату в порядок. На кухне я обслуживаю себя сам, я не могу представить, чтобы только ради готовки в доме всегда находился кто-то еще, каким бы хорошим человеком он ни был. Так вот миссис Уайт выделяет целый день, чтобы перетрясти перины, одеяла и подушки из комнаты и перестелить белье, намыть полы и окна.

- И я просил бы прибрать вас в комнате для слуг, миссис Уайт. Миссис Браун приедет с девушкой, которая помогает ей.
- Надо же, какие времена. Молодая миссис путешествует одна без супруга, - замечает миссис Уайт.
- Миссис Браун моя давняя знакомая и добрый друг, и ее муж прекрасный человек. Он знает, что здесь она найдет защиту.
- Готовить будет служанка? Я могу готовить вам, пришлете девушку за корзинкой.
- Я был бы признателен.
Она кивает. В самом деле, это бы здорово упростило ситуацию. Вообще, миссис Уайт не любила мою кухню, и если я просил ее приготовить что-то, она делала это у себя и присылала мальчишку с посылкой.

Я еду на почтовую станцию на коляске, чтобы встретить Оливию и ее служанку. Кучер устраивает багаж, пока я помогаю моей любви устроиться на сидении, а сам сажусь напротив. Мы не стали долго приветствовать друг друга, растягивая эти драгоценные первые минуты после разлуки, потому что мне не терпится уехать из этого места, полного людей, криков и запаха конского пота. Девушка-прислуга забирается к кучеру, прижимая к себе кожаный саквояж хозяйки, и мы трогаемся.
Увы, коляска открытая, и мы говорим так, что нас слышно, а потому я не могу сказать, как же я ждал ее приезда, опасаясь, что что-то изменится, и Оливия отложит или вовсе отменит визит. В конце концов, она оставила Адама... Пусть и всего на несколько дней.
- Как вы добрались, миссис Браун? - я рассматриваю ее, прячущуюся под зонтиком от палящего солнца. Меня всегда манила ее молочная кожа, которая никогда не обжигалась этим беспощадным солнцем. - Полагаю, вы устали. Ваша комната готова. Я попросил мальчишек принести воды, так что служанка может набрать вам ванну, чтобы вы смыли дорожную пыль.

Оливия улыбается, отвечая, что это было бы чудесно, обмахиваясь платком. Боже, как она красива, и каким нереальным мне кажется ее присутствие здесь. Вот протяну руку - и она исчезнет.

- Как поживает ваш чудный сын? - конечно, мы сможем еще наговориться о нем, но мне не терпится услышать о нем хоть что-нибудь прямо сейчас.

Любовь моя, как я ждал этой встречи...

...

+1

106

К назначенному часу Оливия прибывает на станцию вместе со своей служанкой и ей даже не приходится ждать, как Аарон уже подходит к ней с кучером, чтобы помочь с вещами. На улице жарко и шумно и они выбраться из толпы, чтобы скорее оказаться в коляске и поехать домой. Касание руки Аарона обжигает, когда он помогает Оливии забраться в коляску, но это отрезвляет. Она сейчас с ним, она приехала и он вот здесь, напротив нее, реальный и такой любимый.
- Благодарю вас, я добралась хорошо. – отвечает девушка громко, но с улыбкой. Она чувствует себя превосходно и никакая усталость, о которой говорит Аарон ей не помеха, потому что она наконец смогла оставить Оливера, смогла выбраться из-под его опеки и оказаться со своим любимым. Она знала, что хоть сейчас этого и не заметно, но оба они понимают, что осталось дождаться только вечера и они смогут утолить такую невыносимую тоску друг по другу. – Это было бы чудесно. Извините, что так беспокою вас.
Аарон спрашивает про их сына и девушка невольно бросает на него взгляд полный грусти. Не за сына, а за самого Аарона. Как бы она хотела, чтобы ее любимый не спрашивал, как растет их малыш, а наблюдал за этим, был участником его жизни, отцом, самым лучшим и добрым папой на свете.
С момента рождения Адама прошло почти три месяца и Оливия каждый день, как наказания ждала, что вот-вот ее тело сообщит ей о том, что она снова беременна. Но даже несмотря на то, что Оливия регулярно делила с мужем постель, все проходило так, как и обычно. Это несколько беспокоило ее. Неужели, с ней стало что-то не так? И мысль о том, что Оливер может быть бесплоден и вовсе не приходила ей в голову.
- Адам в порядке, благодарю вас за заботу. Он подрос за эти несколько месяцев и стал более разговорчивым. Он часто улыбается и смеется, я делаю все возможное, чтобы он был счастлив. И не могу перестать любоваться его замечательными глазами, потому что они напоминают мне о человеке, которого я бесконечно люблю.
За такой беседой и протекает их путь, а когда они прибывают в дом Аарона, то первым делом Оливия дает приказ своей служанке разобрать ее вещи и приготовить ей ванну, о которой уже позаботился Аарон. Все это время, пока ее служанка хлопочет с поручениями хозяйки, девушка будто хвостиком следует за своим любимым и он совершенно не против, предлагая ей чай, а она помогает ему, если требуется какая-то помощь.
Его дом совершенно небольшой, но это Оливии даже нравится. И ее спальня следующая, после спальни Аарона. Господи, они наконец-то смогут побыть вместе. Если бы только было возможно вот так навсегда остаться в его доме, просыпаться с ним по утрам, но даже здесь, под его кровом, вдали от семьи и мужа, Оливия и Аарон вынуждены прятаться. На этот раз от служанки, от которой совершенно не избавиться.
- Я привезла тебе кое-что. – шепчет тихо Оливия, уверенная, что служанка все еще наверху и стоя на кухне Аарона так близко, как только возможно. – Но сейчас я не могу тебе показать. Нам нужно остаться наедине. Мы же увидимся этой ночью?
Девушка поднимает полный надежды взгляд на своего любимого, и уже не нужно никаких ответов, потому что в глаза Аарона тоже горит это невыносимое желание скорее остаться наедине с ней. Как же ей хочется поцеловать его! Прямо сейчас! Чем меньше времени остается до их долгожданного свидания, тем дольше оно тянется, превращаясь в пытку и сводя с ума.
- Только надо дождаться, пока Эмили уснет.
Но внезапно у Аарона есть идея на этот счет и он протягивает мне маленький флакончик. Оливия бросает быстрый и немного напуганный взгляд на мужчину, но он шепчет, что это только снотворное, которое нужно подсыпать служанке. Честное слово, именно в этот момент внутри девушки бушует такой восторг, такой огонь и безумие, потому что этот жест Аарона, его предложение… Все это выглядит так порочно, что губы девушки стремительно высыхают и она облизывает их, проводя языком, и кивает. Она все сделает. Она сделает.
И даже вечером они расходятся после вечернего чая как-то раньше, чем могли бы, ссылаясь на усталость Оливии с дороги, но на самом деле, страстно желая не терять ни минуты, подаренного им времени.
Прислуга Оливии будет спать внизу, в то время, как хозяйка будет находится в соседней от пасторской спальне. И если кого-то это и смущает, то только не Оливию, которая не может дождаться, когда ее прислуга уйдет спать. И гнать ее совсем нельзя, иначе это будет выглядеть подозрительно. И едва прислужница покидает комнату молодой миссис, сетуя, что очень устала и хочет спать, как девушка тут же садится на постели. Она еще некоторое время прислушивается за звуком шагов за дверью, а потом в доме воцаряется тишина. Оливия знает, что и Аарон не спит, он наверняка ждет ее, но нельзя, чтобы служанка слышала, как открывается и закрывается дверь.
И Оливия уже поднимается с постели, захватывая с собой небольшую металлическую коробочку, повязанную голубой лентой, когда вдруг раздается стук в дверь. Тихий, едва слышимый, но в такой тишине его трудно не распознать. У девушки сердце опускается к ногам и она боится, что это вновь ее служанка, но когда она открывает дверь, то ее буквально вносят в комнату. Это Аарон. Это ее Аарон, который заходит к ней так стремительно и нетерпеливо, потому что его никто не должен заметить и потому что он безумно соскучился по ней. Как и она по нему, потому что тут же обвивает его шею руками и целует своего возлюбленного, не в силах оторваться и издавая какой-то глухой стон, прижимаясь своим телом, прикрытым только ночной рубашкой и чувствуя, сквозь тонкую ткань жар тела ее любимого.
- Мой любимый, мой единственный, Аарон... - Оливия тихо простанывает его имя и не может остановить в себе ту сладкую дрожь. - Как же я скучала. Я люблю тебя! Господи, как же я люблю тебя!
Их объятия тесные и горячие и руки блуждают по телу, то и дело задевая ткань одежды, которая сейчас так мешает и является единтственной преградой на пути к их наслаждению. Ведь служанка, которая прежде вызывала у Оливии тревоги, теперь крепко спит и не проснется до самого утра, даже проспав обычное свое время подъема.
- Стой, погоди, - торопливо шепчет она сквозь поцелуи, пытаясь остановиться и не в силах это сделать. – Я должна отдать тебе.
Оливия протягивает Аарону металлическую шкатулку и наблюдает, как он завороженно развязывает ленту. Внутри лежит прядь светлых волосиков, мягкий и нежных, перевязанных голубой нитью.
- Это Адама. Чтобы хотя бы так, он был ближе к тебе.
Оливия с нетерпением ждет реакции Аарона и по тому, как меняется его лицо, она понимает, что все сделала правильно.

+1

107

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Оливия отвечает, что с Адамом все хорошо, и то, как она отзывается о нем и обо мне... Я улыбаюсь. Мне тепло от того, как Оливия говорит о нашем сыне, и я словно вижу его сейчас на своих руках. Мой малыш снится мне все эти месяцы, и это мои самые спокойные и добрые сны.

Я показваю Оливии мой дом, и ей все очень нравится. Она проходит по комнатам, отправляет служанку разложить вещи, а сама уединяется со мной в кухне, пока я ставлю греться чайник и подаю вишневый пирог, который прислала мне миссис Уйат для встречи гостьи. Позднее она пришел еще и обед с посыльным мальчишкой, который будет просто бесподобным. А пока... Олививя шепчет, что у нее для меня есть подарок, но она сможет показать его только позже вечером, когда служанка будет спать и не потревожит нас. Конечно мы увидимся этой ночью! Я столько думал об этом! Однако даже здесь мы вынуждены помнить о чужих глазах и ушах, поэтому я и решаюсь на то, чтобы под предлогом собственной бессонницы добыть у доктора сонного средства. Теперь я даю его Оливии, вкладывая в ее ладонь и сжимая.
- Добавь это Эмили в еду или воду. Не волнуйся, это снотворное, оно не опасно, - шепчу я. Мне не верится, что я не только ли делаю это, но и что это в принципе пришло мне в голову. 

Перед ужином мы немного прогуливаемся по окрестностям той части города, где я живу, но все же, едва приличия соблюдены, ноги сами несут нас домой. Я томлюсь от предвкушения предстоящей ночи.

Оливия все делает так, как я сказал, и, когда перед сном я обхожу дом, гася свечи, я стучу в комнату Эмили, но не получаю отклика, а потом открываю дверь и вижу, что девушка спит в своей постели. Я тихо поднимаюсь наверх, с трудом проходя мимо двери Оливии, из-под которой на пол ложатся слабые отблески свечи. У себя я переодеваюсь, надевая ночную рубашку и халат, которые мне уже не понадобятся.

Я не беру с собой свечу, когда выхожу, чтобы оказаться перед дверью второй комнаты, в которой сегодня меня ждет моя любовь, уехавшая ко мне от мужа. Я стучу, но, едва Оливия открывает, я теряю голову и подхватываю ее на руки, входя с нею и запираясь, не глядя. Мы целуемся так, как мучимые жаждой наконец припадают к ручью и не могут напиться. Я скольжу ладонями по ее телу, которое сокрыто от меня только нежной и тонкой тканью ее сорочки. Как же я тосковал по этим линиям, изгибам... По округлости ее бедер и упругости груди, по аромату розовой воды на ее коже. Я скольжу по ее шее языком, слыша свое имя сквозь стон. Однако Оливия вдруг останавливает меня и просит подождать, а я в недоумении едва соображаю, что именно она хочет. Она же протягивает мне небольшой футляр, и глаза ее блестят с ожиданием моей реакции.

Внутри перехваченная тонкой лентой прядь мягких светлых волос моего сына. Лучи моего солнца. Я замираю, цепенея от того, как глухо бьется мое сердце. Я подцепляю пальцами эту драгоценную прядку и подношу к губам, целуя. Она едва осязаемо пахнет лавандой... А затем так же осторожно кладу на место и закрываю крышку, кладя коробочку на стол как величайшую святыню.

Я оборачиваюсь и иду к Оливии. Ничего не говоря, расправляюсь с тесемками на ее сорочке и опускаю ткань с ее плеч. Сорочка падает к ее ногам, и моя любовь стоит передо мною обнаженная. Я опускаюсь на колени, целуя ее живот. Оливия такая стройная и прекрасная, что я никак не могу поверить, что в этом животе прежде помещался мой крепкий и здоровый малыш. Это словно волшебство.

Я сам скидываю с себя халат и рубашку, и Оливия касается меня тем прикосновением, которое так возбудило меня прежде в ее доме, под крышей, где был ее муж. Я стону, накрывая ее губы жадным, голодным поцелуем. Мы так давно не были вместе... Конечно, все это время у меня не было женщины. Оливия же делит постель с мужем, исполняя свой долг, и от одной мысли от этого мне становится жарко. Я не хочу думать об этом.

Эта постель мягче той, что была в смоем доме в N. Она знакома мне, ведь я провел здесь свое детство и отрочество. Теперь я делю ее с моей любовью, захлебываясь от этих оглушительных ощущений близости ее красивого тела, которое отзывается моим ласкам. Я бы хотел любить Оливию медленно и неторопливо, потому что это возможно сегодня, но, едва вхожу в нее, понимаю, что должен утолить этот голод, снедающий меня и ее, потому что и она тороплива. Ее поцелуи обжигают меня, и ее голос...
- Я люблю тебя. Моя любовь... - мы движемся в одном ритме, переворачивая постель вверх дном. Оливия стонет, кусая губы, не сводя с меня своих затуманенных, но таких зеленых глаз. Мы не гасим свечу, я хочу видеть ее лицо, когда толкаюсь в нее, когда сминаю ее грудь и дарю ей удовольствие.

....

+1

108

Не нужно слов, чтобы выразить, как счастлив в это мгновение Аарон, приближая прядь золотистых волосиков к губам и целуя ее. Оливия хотела, чтобы хотя бы так Аарон чувствовал сына, чтобы помнил о нем и верил в него. И все же никогда даже такие щемящее трогательные жесты не заменят настоящего зрелища, когда Аарон держит на руках своего сыночка. Оливия навсегда запомнила эту картину своего возлюбленного с их ребенком на руках, сияющие глаза своей любви и его признание и благодарность за то, какое чудо она подарила этому миру.
И как бы сильно ни хотелось сейчас поговорить о сыне, рассказать каждую мельчайшую подробность о том, как он растет и развивается, но у них уже нет сил, чтобы сдерживать этот отчаянный порыв быть друг к другу так близко, как только возможно. Оливия немного подрагивает от этого предвкушения и совершенно загорается, когда Аарон поворачивается к ней и смотрит на нее так…
Она раздевает ее медленно, но в его руках чувствуется едва сдерживаемая страсть и девушка прерывисто вздыхает и всхлипывает, когда он опускается на колени, чтобы поцеловать ее живот. Поцелуи такие горячие, обжигающие, как и прикосновение его рук к ее бедрам. А Оливия откидывает голову назад, зарываясь пальцами в волосы своего возлюбленного и постанывает.
- Как же я скучала.
Это невыносимая пытка и терпеть уже больше невозможно. Они так давно не были вместе, вот так же близко, целую вечность. И поэтому их действия сейчас такие уверенные, смелые, нетерпеливые. Оливии не терпится коснуться Аарона и она сполна утоляет эту жажду, когда накрывает его плоть своей ладонью и чувствует жар его желания. Она сама горит и чувствует как пылает огонь меж ее бедер.
Они устраиваются на постели и если Аарон различает, что в этот раз постель мягче, чем та, которую они грели в его маленьком доме тогда, впервые, то девушка совершенно не раздумывает об этом. Нет в мире более мягкой постели, чем ту, которую она делит с этим мужчиной, который так невыразимо любим ею, который так ласков и нежен. Но сейчас хочется совсем не нежности, настолько силен голод их греха, который они никогда не смогут утолить.
Девушка выгибается навстречу ласкам Аарона, отдаваясь ему и этим ощущениям. Ее ладони скользят по его бедрам, подстегивая мужчину и она обвивает его ногами, чтобы он проникал в нее глубже и сильнее. Ей так необходимо его присутствие сейчас в ней, так остро, так желанно, она движется ему навстречу, кусая губы от наслаждения.
Она никогда не почувствует такого же с Оливером. Да, он утолял, в первую очередь, свое собственное желание любить девушку, Оливия же получала эти ласки, с трудом поборов в себе отвращение. Ей было приятно, но не больше, ведь и ее плоть требовала этих ласк. Но никогда не будет у них такого же взаимного движения тел и соединения душ, какое было с Аароном. Есть с Аароном и она верит, что будет всегда. Она любит этого мужчину и вот что делает его таким особенным, их любовь друг другу, это обоюдное желание не только брать, но и отдавать, все, до последней клеточки тела.
Их темп ускоряется и на несколько минут в спальне воцаряется тишина не прерываемая даже стонами, потому что оба чувствуют, как вот-вот их накроет такое желанное и чуть не позабытое чувство восторга.
- Аарон, пожалуйста… - сдавленно шепчет девушка, не сводя взгляда с небесных глаз своей любви. – Аарон, любимый мой…
Мужчина будто и сам теряет связь с реальностью, толкаясь сильно и напористо и Оливия вскрикивает, чувствуя как уносят ее волны экстаза и как вслед за ней утопает в этом и ее любимый, двигаясь сильно, а потом замирая, рыча что-то сквозь стиснутые зубы. А потом они оба проваливаются в забытье, словно бы их обоих накачали морфием.
И вновь тишина в спальне, а пламя свечи только едва колышется от горячего и сильного дыхания. Тень, отбрасываемая на стену, показывает сплетение двух тел и не различить ни рук, ни груди, которая прежде вздымалась так высоко. Они вместе, слились не только в размытом рисунку на стене, но и в реальности, которая теперь плывет перед глазами.
Оливия еще немного вздрагивает, но успокаивается, проводя пальцами по волосам своего мужчины, который положил свою голову ей на плечо , все еще находясь в ней и теперь восстанавливает дыхание.
- Ты не представляешь, как часто я грезила об этом. Ты – мой единственный, мой любимый. Отец моего сына.
Они распадаются, но только для того, чтобы немного передохнуть. Оливия только сейчас понимает, что им не нужно разбегаться по своим домам или комнатам. Ей не нужно оставлять Аарона. Она может пробыть с ним здесь, всю ночь. Прежде, им были позволены только несколько часов уединения, опасного и рискового. Теперь же, ночь – их долгая и лучшая подруга.
Конечно, теперь им нужно быть еще более осторожными и нельзя допустить, чтобы повторился тот кошмар, который разрушил всю их жизнь. Оливия достала у одной дамы, которая давно занимаете травами, лекарство, что пьют девушки, чтобы не зачать. Ох, эта прогулка стоила ей ее хрупких нервов и пугала до невозможности, не говоря о том, что сама по себе настойка пугала девушку возможными последствиями. Но чтобы быть с Аароном она была на многое готова.
- Я рада, что ты позволил мне приехать. – Оливия ластится к Аарону и устраивая голову на его плече, целует его мелкими нежными поцелуями, проводя пальчиками по его влажной от испарины груди. Ей нравится касаться его и чувствовать вот так близко. Как бы она хотела, чтобы так было всегда, но сейчас не время грустных мыслей. Надо наслаждаться тем, что у них есть. Они есть друг у друга. – Если бы та не позволил, наверно, однажды я бы сошла с ума и сама бы к тебе приехала, не сдержав обещание оставить тебя. Не представляю, как прежде жила без тебя. Сейчас стало немного легче, ведь твой сын так похож на тебя.
Оливия немного приподнимается над мужчиной. Она не чувствует усталости или тревога. Ей сейчас как никогда спокойно и она может себе позволить провести пальчиком по профилю ее мужчины, останавливаясь на его губах на мгновение, а потом вновь поднимаясь к его волосам и перебирая прядки коротких светлых волос.
Они тихо разговаривают и Оливия не утаивает ни детали.
- Он с каждым днем все больше похож на тебя. Не внешне, но повадками. Даже не представляла, что такое может передаваться от родителей к детям. У него такой умный и внимательный взгляд твоих глаз. Недавно он улыбнулся, узнав меня. И у него такое же родимое пятно, как и у тебя. Под лопаткой. – Оливия проводит рукой по телу любимого, скользя вниз и лаская его плоть. А потом забирается на мужчину, склоняясь над ним и целуя, прокладывая дорожку поцелуев по его шее, пока ее рука направляет его плоть в нее и Оливия не сводит глаз с любимого, распахнув губы и опускаясь на него медленно и на всю длину. – Когда Оливера нет дома, я рассказываю Адаму о тебе, о его настоящем отце. Я так хочу, чтобы он был таким же, как и ты.
Девушка неторопливо двигается, тихо постанывая и опираясь руками на плечи Аарона.
- У нас ведь впереди вся ночь, да? Ты будешь со мной этой ночью, любимый? Нашей ночью?

+1

109

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Слышать свое имя из ее уст, когда она сама дрожит под моим телом, отзываясь каждому, даже самому мимолетному прикосновению, это стоит всего. Предательства, обмана, мук совести. Где-то есть ее семья, ее муж, которые приняли на свои головы наш позор, а мы продолжаем упиваться этим грехом и даже не ищем оправдания. Мы просто отвечаем тому, чего нам так хочется. Мы хотим быть вместе, хотим друга друга так мучительно и голодно, что все остальное теряет смысл в эти минуты.

Ее пальцы закрываются в моих волосах, ноготки пробегают по затылку, вниз по шее и по позвоночнику, и я прислушиваюсь к этим ощущениям, опустившись в объятия Оливии и переживая оргазм, который теперь откатывает как волна от берега. Я целую ее плечо, осторожно, нежно. Я люблю каждый дюйм ее солоноватой от испарины кожи. То, что случилось только что, было настолько оглушительно, что мне нужно время, чтобы восстановить дыхание. В своих самых смелых и отчаянных грезах я не переживал ничего близкого к этому.

- Я люблю тебя, - отзываюсь я на ее признание. - Моя единственная, - поднимаю голову, чтобы взглянуть на нее, коснуться острых скул, провести пальцами по ее губам. - Люблю тебя больше жизни.

Оливия льнет ко мне, устраивается рядом, и ее ласки - только мои. Никто никогда не будет любить меня сильнее. Никто. Никому больше я не смогу отвечать такой взаимностью, какой отвечаю этой прекрасной девушке, матери моего ребенка. Сейчас она рассказывает о нем, и я улыбаюсь, рассматривая ее. Ее косы распущены, и ведь я впервые вижу ее такой. Они мягкими прядями обрамляют ее красивое и счастливое лицо, и я провожу рукою по ним, а Оливия приникает щекою к моей ладони.
- Адам похож на тебя, - улыбаюсь. - У него твои губы и твой нос, - касаюсь. - Цвет глаз - мой, но они все равно твои. Я счастлив.

Она улыбается в ответ, но в глазах загорается та чертовщинка, которая всегда была в ней от лукавого. Оливия ласкает меня, и я чувствую новый прилив возбуждения от ее рук. Она еще говорит обо мне и сыне, когда оказывается сверху, и мы снова соединяемся с одним стоном на двоих.
- Эта ночь наша, - отзываюсь я, накрывая ладонями ее грудь. Оливия снова наклоняется ко мне и целует, и ее волосы падают на мои плечи. Зарываюсь в них пальцами, не могу удержаться, как не могу удержаться от любви к ней.

Эта ночь действительно наша. и никогда прежде нам не доводилось распоряжаться столькими долгими часами нашего времени наедине. Надо ли говорить, что нам не спится до самого рассвета? И только когда свеча совсем прогорает, а очертания комнаты становятся ясными, Оливия засыпает на моем плече. Я боюсь побеспокоить ее, но сам не сплю. Хочу прожить каждое мгновение этой рассветной тишины рядом с моей любовью, которая спит у моего сердца. Она совершенно волшебная сейчас и не слышит, как я встаю, оправляя за собой постель и укрывая ее одеялом. Я нахожу свою рубашку и халат, надеваю, а ее сорочку вешаю в изголовье.

Оливия, должно быть, видит сладкие сны, потому что лицо ее спокойное и светлое, и я наклоняюсь к ней, целуя осторожно, чтобы не потревожить.

В доме тишина, а я возвращаюсь в свою постель и досыпаю до пробуждения, но все равно оказываюсь на ногах раньше всех. Даже служанка Оливии еще не давала о себе знать.

К завтраку посыльные мальчишки от миссис Уайт приносят корзинку. В ней молоко, теплый хлеб, вареные яйца, запеканка из творога с изюмом, яблоки и мед. Я сам сварю кофе, а пока завариваю травяной чай с мятой. Я бы хотел подняться к Оливии сейчас, и так бы и сделал, но служанка выглядывает ко мне и здоровается. Она встревожена, что проспала.
- Не волнуйся, думаю, твоя госпожа сама еще спит после дороги.
- Святой отец, как вы думаете... Она отпустит меня одну прогуляться по городу? Я привезла свое лучшее платье...
Служанка Оливии - белая девушка. Она из тех, чьи родители приехали сюда по старинке - заложив себя в долг оплаты билета, да так теперь и мыкаются по чужим домам прислугой.
- Помоги госпоже собраться, а там что-нибудь придумаем. Днем я буду с ней, так что ты можешь просить разрешения.
Я бы хотел этого, а еще знаю наверняка, что Оливия будет необычайно добра к девушке и ее желанию прогуляться одной.

....

+1

110

Эта ночь действительно принадлежит только влюбленным. Но как же не правы были все те, кто говорил, что ночь скрывает все самые потаенные секреты. Секреты Аарона и Оливии унесла бушующая гроза такой долгий год назад, раскалившая небеса среди бела дня. Их грехопадение началось в первый день их встречи, в разгар дня, продолжилось в беседке увитой хмелем и достигло апогея в маленьком доме при церкви. И результатом стал их сын, крошечный малыш, с чертами лица матери и глазами своего отца. Все их грехи вершились днем, а то, что происходит этой ночью – справедливость. У них ребенок и пусть перед Богом и людьми они не могут быть вместе, но они обещаны друг другу своим нерушимым словом. Их собственные клятвы превыше других.
Какое же наслаждение засыпать рядом с любимым мужчиной. Оливия и мечтать не могла о таком, особенно теперь, когда она связана узами с другим мужчиной. Девушка прижимается к Аарону, так тесно, как только возможно.
- Наконец-то все так, как должно быть.
И нет, Оливия говорит не об общей картине, ведь рядом с ними нет их сына, она все еще в браке. Но вот сейчас, в данную секунду, Оливия чувствует, что все именно так, как должно быть. Потому что она засыпает с тем, с кем ей суждено быть. И если для того, чтобы быть с Аароном ей придется быть с другим, притворяться любящей женой, но только чтобы вот так, раз в несколько месяцев вырваться к своей любви, Оливия готова на это. Потому что все тревоги, которые мучили ее прежде, когда Аарон приехал на крестины сына, оставили ее. Теперь это неважно.
Она засыпает на теплом плече своей любви и сон ее такой мирный, такой спокойный, каким давно уже не был. Она даже сквозь сон чувствует тепло тела Аарона, она не хочет с ним расставаться, но понимает, что рано или поздно им придется вернуться к их обычной жизни.
- Люблю тебя. – легкий шепот на грани между сном и реальностью. Она готова говорить это и во сне и наяву столько, сколько потребуется, чтобы быть с этим мужчиной. Она любит его и будет любить до самой своей смерти.
Утром, Оливию разбудит служанка, извиняясь и сетуя, что, видимо так устала, что проспала обычное время пробуждения.
- Дорога была тяжелой. – соглашается Оливия мягко и ласково. Она еще никогда не была в таком добром здравии. Хотя она могла бы проспать еще часок, но даже вынужденное пробуждение не испортило ей настроения.
Все тело приятно ломит, после волшебной ночи и девушка потягивается в постели, скользя пальцами по коже, которую вчера так нежно целовал ее возлюбленный. Она до сих пор чувствует прикосновения его пальцев и тело горит от одних только воспоминаний. Она уснула обнаженная и едва успела перед входом служанки надеть ночную рубашку, чтобы не вызвать подозрений.
А вот прислуга заходит в комнату и в руках у нее поднос с завтраком.
- Святой отец просил передать вам и пожелал приятного аппетита, мадам.
Оливия невероятно голодна, но это не отвлекает ее от мысли, что она хотела бы, чтобы сам Аарон принес ей этот завтра и они бы разделили его, лежа в постели и предаваясь остальным грехам, которые не страшны были девушке, по сравнению с отдалением от ее любимого. И все же, забота его чувствуется в каждом действии служанки, в этом завтраке, который выглядит так аппетитно. Оливия чувствует, что и у Аарона хорошее настроение, после того, что было. Ей радостно, что он больше не корит себя за тот грех, что совершает с ней. Их обоюдному желанию друг друга невозможно сопротивляться и остается принимать как дар Лукавого.
- Мадам, позволите ли вы мне сегодня прогуляться по городу одной? Мне бы так хотелось посмотреть город.
Глаза Оливии загораются, но она прячет этот блеск, прикрывая глаза и прежде, чем ответить, долго раздумывая.
- Это может быть опасно для тебя.
- Я буду очень осторожна, мадам. – обещает девушка.
- И что же мне, ждать тебя весь день, пока ты прогуляешься?
- Я вернусь, когда вы скажете, мадам. – девушка уже почти теряет надежду, что ее выпустят, но Оливия сменяет притворный гнев на милость.
- Хорошо. Можешь идти сейчас, но возвращайся к обеду.
Сколько же радости испытывает молоденькая мисс, когда госпожа отпускает ее и она рассыпается в благодарностях, а Оливия принимает их, делая самый благосклонный вид.
- Позвольте помочь вам одеться.
- Нет. У меня все тело ломит, после вчерашней дороги и я теперь неважно чувствую себя. – хотя ведь внешне и не скажешь. Просто Оливия вдруг кое-что придумала и не собирается отступать. – Ты можешь идти сейчас. И передай святому отцу мои извинения, что я не смогу спуститься к нему в первой половине дня, так как плохо себя чувствую, после дороги. А когда вернешься, поможешь одеться и я с удовольствием составлю ему компанию на прогулке.
Девушка кивает, молча соглашаясь и едва сдерживая улыбку радости. А потом шустро оставляет госпожу, наедине с завтраком, спускается по лестнице и передает святому отцу послание миссис Браун. Девушка быстро наденет свое платье и не пройдет и получаса, как юной девицы простынет след в доме отца Аарона.
А Оливия ждет с нетерпением, когда в дверях появится ее любимый. И она тут же отзывается, едва слышится стук в дверь и встает с постели, едва Аарон заходит в комнату. Она подбегает к нему, удостоверяясь, что никого, кроме него нет и тут же целует, без лишних слов заверяя, что с ней все в порядке и она просто решила немного соврать о своем самочувствии.
- Она ушла? – Аарон кивает, улыбаясь и обнимая ее. А девушка светится счастьем и даже подпрыгивает немного на месте. – Я решила, что мне не стоит подниматься с постели сегодня и мы сможем провести это утро вдвоем. Я отпустила ее до обеда. – Оливия снова целует своего любимого. – Мое солнце, я так и не смогла тебе сказать, что эта ночь была потрясающей. Останешься со мной пока?
Конечно, Аарон остается и разоблачается, снимая сутану, но оставаясь в рубашке и штанах, а Оливия так и бегает по комнате босиком и в одной рубашке, забирая Аарона к себе в постель.
- Завтрак потрясающий, но я хотела разделить его с тобой, мой свет.
Они немного говорят, о сыне, о том, как сейчас поживает семья Молоунов и о том, что у Элизабет появился поклонник, такой же серьезный, но более мягкий мужчина, старше девушки, но не бывавший еще в браке. Он племянник одной из городских тетушек и очень нравится всей семье.
- Отец уповает, что этот мужчина заберет Элизабет в жены. Ее жалобы уже не так веселят, сколько беспокоят и мать и отца. Но кажется, этот мужчина ей нравится и он хороший, насколько я успела оценить. Они будут прекрасной парой, без толики чувства юмора и у них будут потрясающе угрюмые дети. – смеется Оливия. Адам же совсем не такой, он улыбчивый и сияет будто солнышко в погожий денек. Он – ее маленькое чудо, подарено Аароном. – Каково тебе вернуться сюда? Ты ведь жил здесь долгое время с дядей. Ты не тоскуешь по тем временам? Наверно, многое здесь напоминает тебе о детстве? Ты счастлив здесь быть?

+1

111

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Я отправляю для Оливии завтрак, а служанка затем возвращается и сообщает, что хозяйка просит прощения за то, что не спустится до самого обеда, потому что неважно себя чувствует. Сначала я даже ощущаю беспокойство, но головоломка складывается в картинку, едва Эмили, улыбаясь, сообщает, что, несмотря на недуг, миссис Браун отпустила ее прогуляться. Оливия, хитрый лисенок.

Эмили быстро завтракает у себя, а затем прощается и убегает, а я провожаю ее взглядом из окна, пока ее силуэт не исчезает. Ну что же... Отец Бенедикт в курсе, что в эти дни у меня гостит друг из N и что это замужняя женщина. Он отнесся к этому спокойно, как мне показалось, но потом вдруг спросил, не та ли эта молодая особа, которая когда-то тревожила мою душу, потому что иначе ее присутствие в моем доме явится нехорошим для меня.
- Нет, отец мой, - ответил я, глядя на него. - Но миссис Браун знала ее.
Кажется, я был убедительно чист, потому что отец Бенедикт больше не сказал ничего, кроме того, что приглашает нас на второй день к нему на обед. Но это будет только завтра, а пока я поспешно поднимаюсь наверх.

Оливия срывается ко мне, совершенно здоровая и отдохнувшая, и я целую ее.
- Плутовка, - смеюсь. - Ушла. - И я расстегиваю пуговицы на сутане под внимательным и светящимся взглядом Оливии, которая тут же предлагает мне разделить с нею завтрак. Я успел утолить голод, пока разбирал посылку миссис Уайт, потому что удержаться было просто невыносимо - так голоден я был утром. Однако я не отказываюсь от яблок, разрезая их пополам и капая мед, золотой и тягучий как полуденный солнечный свет.

- Я очень скучаю по Адаму. Надеюсь, что смогу приехать перед Рождеством. Он уже станет большим, - улыбаюсь. Я не буду видеть, как растет мой малыш, а смогу только схватывать отдельные моменты его детской, наполненной радостями и открытиями жизни. А между тем жизнь в N бьет ключом, и Оливия, уплетая запеканку, рассказывает обо всех обитателях дома Молоунов. Элис больше не снабжала ее откровенными книжками, но она подозревает, что это не значит, будто они перевелись. Младшая Молоун как чертенок в юбке. А вот что касается мисс Элизабет, то на ее горизонте нарисовался кавалер. и Оливия не жалеет эпитетов, чтобы расписать эту пару. Мне остается только слушать и смеяться, потому что моя любовь возвращается к счастливой и болтливой себе и разве что не захлебывается от новостей, ее переполняющих. Наблюдаю за нею и хочу запечатлеть в памяти каждую минуту.

- Потрясающе угрюмые дети? - не могу удержаться, смеясь. - Оливия! - а она смотрит недоуменно и сама же начинает смеяться. Впрочем, недолго, потому что от рассказов она переходит к расспросам и буквально заваливает меня тем, что она хочет узнать. Я задумываюсь, усаживая ее на себя, и Оливия мгновенно устраивается, готовая слушать. Я тереблю тесемки ее сорочки, завязывая и развязывая их.

- Я жил здесь, в этом доме, спал на этой самой постели, - хлопаю по матрасу, - очень долго, пока не поступил в семинарию. Дядя увез меня из Чарлстона, когда я был маленьким, так что, пожалуй, Орлеан и есть мой родной город, который я знаю. Мои родители умерли, и мой дядя - брат отца, забрал меня на воспитание. Я вырос при соборе. Он был епископом несколько лет здесь, в соборе Святого Людовика. Был ли я здесь счастлив? Пожалуй, был. Мы не очень хорошо жили в Чарлстоне, и оказаться здесь было все равно, что обрести покой. Счастлив ли я оказаться здесь? Я бы все променял, чтобы быть там, где ты, но все же я рад, что я не так далеко от тебя и сына.

Оливия грустно улыбается.
- Скажи мне, твой муж не обижает тебя? - спрашиваю у нее. Не верю, что такое возможно, но мне ли знать, как способны удивлять люди.

Рассматриваю Оливию, такую внимательную к моим словам и задумчивую. Мои руки скользят по ее бедрам, забираясь под подол ее сорочки.
- Отец Бенедикт приглашает тебя и меня завтра на обед в его доме. Он считает, что ты будешь в настроении после исповеди и надеется увидеться с моим другом, - говорю я, не сводя с нее глаз, подаюсь вперед, чтобы поцеловать и обнять, отвожу в сторону ворот ее сорочки, покрывая поцелуями ее плечо, опускаясь к острым ключицам. - Твоя служанка не придет до обеда, и я хочу заняться с тобой любовью немедленно.

...У нас есть время, прежде чем нужно будет вспомнить о нем по-настоящему. Миссис Уайт как добрая фея присылает нам обед и очень вовремя, я как раз спускаюсь вниз, когда появляется Эмили, немного запыхавшаяся, потому что едва не заблудилась. Она спешит к хозяйке, а я принимаюсь накрывать на стол. После мы хотим прогуляться по Орлеану.

....

Отредактировано Aaron Levis (Ср, 27 Июл 2016 14:42)

+1

112

Пожалуй, Оливия действительно бывает несдержанна порой в высказываниях и совершенно не контролирует их за своими эмоциями и переживаниями. Она любит сестру и, тем не менее, не может отрицать того факта, что Элизабет довольно сухая в плане выражения эмоций. И это просто потрясающе, как в такой семье могли появиться столь разные по характеру девочки. В любом случае, что бы ни говорила Оливия о будущем своей старшей сестры, она желает ей только лучшего. И Аарон знает это и именно поэтому он так легко принимает ее слова и смеется такой краткой, но весьма специфической окраске будущих детей Элизабет.
Но не это сейчас волнует Оливию. Она удобно устраивается на своем любимом мужчине и внимательно слушает его рассказ о прошлом и о том, как он чувствовал себя в этом городе, в этом доме. Он только задевает слегка тему своих родителей и жизни в Чарлстоне, из чего Оливия понимает, что эта тема довольно болезненна для мужчины и он не хочет ее развивать. Да, Оливии любопытно, она хочет знать больше о своем любимом, о том, как он жил до нее, какие эмоции переживал и сталкивался ли прежде с препятствиями на избранном им пути. Но в то же время, она не хочет, чтобы Аарон вскрывал воспоминания, которые не хочет возрождать в памяти, только потому что ей интересно. Придет время и может, он сам ей расскажет.
А сейчас и правда важно, что он хотел бы быть с Оливией и сыном и это слышится не только в его голосе, но и видно по его чуть погрустневшим глазам. Девушка улыбается, ничего не отвечая, но беря ладонь мужчины в свою, целуя и прижимая к своей щеке. Ей бы тоже очень хотелось быть вместе с ним, а где, уже не имеет значения. Но это невозможно и они должны радоваться вот таким редким, но невероятно теплым моментам, как сейчас. Чем меньше они наедине, тем больше они ценят время проведенное вместе. Но как же хотелось бы вот так лежать на постели, говорить о жизни или вовсе молчать и не считать часы, когда вернется служанка и им придется расстаться и вернуться к исполнению своих ролей: Аарону быть святым отцом, не помыслившим о грехе, Оливии – чужой женой и любящей матерью.
Вдруг Аарон спрашивает о том, как относится к Оливии Браун и она невольно сникает. Нет, все хорошо, просто…
- Нет. Он очень хороший человек. – спокойно говорит Оливия и это, по сути, единственное, что она может сказать о своем нелюбимом муже. – Он очень любит меня и Адама. Он без ума от сына, принимая его как своего. Я очень благодарна ему за его отношение и я уважаю его, но… Но этого не достаточно для брака. Мне кажется, он понимает это и я боюсь, что однажды ему станет мало.
Ей не хочется продолжать этот разговор, потому что иначе она не выдержит, начнет рассказывать как невыносимо ей быть ночами с Брауном и как она боится однажды узнать, что беременна его ребенком. Аарону не нужно этого знать. Ему хватает переживаний из-за разлуки с сыном.
И к счастью, мужчина и сам переводит тему, говоря, что отец Бенедикт ждет их к себе на обед завтрашним днем.
- Что ж, такое предложение нельзя отклонить. – говорит Оливия, но уже теряя нить разговора, потому что поцелуи Аарона сводят ее с ума. – Я буду вести себя осторожно, не переживай.
Но как возможно вести себя аккуратно и не вызывать подозрений, если один взгляд этих небесных глаз так пьянит, а слова о его желаниях так возбуждают кровь, заставляя ее нестись по венам, провоцируя тихий стон, когда мужчина целует ее, опрокидывая на постель.
Это самое лучше утро, которое Оливия когда-либо переживала в своей жизни.
Они расстаются в положенный срок и хотя так не хочется отпускать Аарона, но стоит ценить то, что у них есть и они и так позволили себе слишком много. Привычка быть вот так вместе – губительна для них. Поэтому Оливия целует Аарона перед его уходом, шепча слова о любви и провожает свою любовь взглядом, оставаясь в комнате и расправляя постель, после их страсти. Она вспоминает теперь о надежде Аарона приехать к Рождеству и тоже уповает на это. Пусть им не удастся быть так близко друг к другу как сейчас, но если он приедет, ей будет этого достаточно.
Вскоре, после ухода Аарона, возвращается Эмили, раскрасневшаяся и встревоженная, что немного опоздала, но Оливия слишком в своих мыслях, чтобы корить девушку. Она позволяет облачить себя в платье и затем спускается вниз, чтобы встретить отца Аарона так, словно они не умирали вместе в ласках и похоти меньше часа назад.
- Добрый день, святой отец. Прошу вас еще раз простить мне мое слабое здоровье. Дорога оказалась труднее, чем я думала. – как и полагается Аарон спрашивает у девушки, все ли с ней теперь хорошо и в глазах его мелькает что-то такое, отчего Оливия вновь ловит в себе желание отбросить все преграды и рвануть к своему мужчине, чтобы обнять его. Но она не двигается с места. – Теперь все замечательно, благодаря вам и вашей заботе.
Благодаря ему, она чувствует себя счастливой.
Этим днем, после обеда они действительно выходят на прогулку и Оливия держится за святого отца, не отходя от него ни на шаг и ей даже кажется, что они и не порознь, а вместе, что она – его жена, а он – ее муж и все так, как и должно быть. Однако, периодически встречающиеся им знакомые Аарона и их обращение к нему, как к святому отцу, возвращают девушку на землю.
Но ночью мужчина вновь будет принадлежать ей одной, без статусов, без приличий, потому что касания их бесстыдны и горячи, а движение тел не оставляет надежды, что когда-нибудь они смогут искупить этот грех, который становится только глубже. Но они ничего не делают, чтобы остановить этот порочный круг и свою притяжение друг к другу.
На следующий день, когда Оливии совершенно не хочется подниматься с постели, потому что хочется провести эти несколько часов рядом с ее мужчиной, который бы так же, как и этой ночью обнимал ее и целовал, она понимает, что сегодня это совершенно невозможно, поэтому отдается служанке и спускается к завтраку. Затем, после завтрака они отправятся в церковь и ее исповедь будет реальной, настоящей и правдивой.
- Святой отец, я согрешила и совершенно не жалею об этом. Я прелюбодействую с мужчиной, который связан узами веры с Господом и изменяю своему законному мужу, которого не люблю и никогда не смогу полюбить. У меня есть сын, который рожден в браке, но отцом его является мой любимый, но не мой муж перед Богом и людьми.
А еще она рассказывает Аарону, как все случилось, когда узналось о том, что она беременна.
- Когда я уехала в Чарлстон, я уже была грешна, отдав свою честь мужчине, которому доверяю свою жизнь и себя саму. Мы не думали о последствиях, потому что любовь наша была слишком сильна и чувства переполняли нас. Но когда я вернулась, оказалось, что я ношу под сердцем ребенка и мой отец решил, что я согрешила с кем-то из джентльменов Чарлстона. Моя семья была на грани позора, отец хотел отправить меня из города, чтобы я родила вдали и грозился забрать у меня моего ребенка, чтобы я никогда его больше не увидела. Я была в отчаянии, но не корила себя за грех, потому что моя любовь к этому человеку, с которым я проводила часы в его постели были самыми счастливыми часами в моей жизни. Но я не мыслила своей жизни без моего чада и не представляла, как смогу смотреть в глаза моего любимого, если его ребенка у меня заберут навсегда. Как смог бы он любить меня, после такого?
И тогда друг моего отца, который давно просил моей руки и сердца, вновь объяснился мне, даже зная о горе, которое настигло мою семью. Он обещал любить меня и сына и не обвинять ни в чем. И я согласилась, святой отец, согласилась стать его женой, потому что тогда мой ребенок был бы в безопасности, не нося на себе клеймо позора. Я не люблю своего мужа, я продолжаю любить отца моего ребенка и уверена, что никогда не смогу уже вновь испытывать к кому-то нечто подобное. Мы не можем быть вместе, но встречаемся, рискуя нашим положением и я надеюсь на эти встречи. Я готова на многое, чтобы увидеть моего любимого. И только одно терзает меня, святой отец: мысль о том, что судьба дорогого мне человека могла бы сложиться лучше, не так болезненно, если бы однажды я не призналась ему в своей любви. Теперь он не может вырваться из пут своего призвания и не сможет стать отцом своему сыну, чего бы я очень хотела. Я боюсь, что однажды, он возненавидит меня, отче.

+1

113

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Мы проводим чудесный остаток дня вместе и возвращаемся к ужину. Оливия смеется, что, должно быть, феи колдуют мне еду, и я обещаю перед отъездом познакомить ее с миссис Уайт. Неожиданно для меня, когда я до приезда Оливии заговорил с женщиной об этом, она вдруг зазмушалась, и я впервые видел эту железную леди такой. Чудеса.

Прогулка по городу занимает много времени, но она того стоит. Мы встречаем по пути моих знакомых, и я представляю им Оливию как моего доброго друга из N. Мы идем под руку, но ничего зазорного в этом нет. Мы разговариваем, и, пожалуй, больше, чем когда бы то ни было. Я рассказываю, о чем пишет мне ее отец, потому что наша переписка в принципе не является тайной, и мы регулярно обмениваемся посланиями друг другу, хотя они и невелики и чаще касаются самых общих тем.

После ужина мы остаемся вместе, а затем, разойдясь по спальням, снова встречаемся, едва служанка засыпает крепким сном. Бедная девушка, мы грешны перед нею.
Оливия ожидает меня, и в этот раз она не скрывает своей наготы, прикрываясь последними приличиями сорочки. Мы занимаемся любовью горячо, томительно и до самозабвения, потому что впереди у нас только еще один такой шанс быть вместе. Моя любовь стонет, кусая губы, и я наклоняюсь к ней, чтобы поцеловать их, а затем по ее скулам поднимаюсь к шее, спускаюсь к ее основанию, проводя дорожку дальше между лопаток вниз.
- Я люблю тебя, моя Оливия. Моя... - сквозь сбившееся дыхание и глухие стоны.

На этот раз я засыпаю рядом с нею, а на рассвете мы вместе открываем глаза, словно только и ждали, что пробуждения друг друга. Я собираюсь, наблюдая, как Оливия надевает сорочку и снова забирается в приведенную в порядок постель.
- До утра, любовь моя.

Сегодня мы идем в собор, потому что Оливия приехала под предлогом исповеди. Признаться, я и помыслить, как будет выглядеть это, но вдруг исповедь оказывается действительно исповедью, и я цепенею, слушая признания Оливии. Да, я знаю, как она любит меня, но многое я слышу впервые. Например то, перед каким выбором моя любовь оказалась, приняв в итоге предложение Брауна. И я снова благодарен ему за то, что он так вовремя оказался рядом, ведь иначе... Иначе я мог и не узнать о своем ребенке никогда... Тайна отдалила бы Оливию от меня, и все было бы кончено мучительно и навсегда... А еще она вдруг обвиняет себя в том, что служит помехой на моем пути, что это она ввергнула меня в грех и тем самым лишила благодати, необходимой на мое пути.

Я нарушаю воцарившуюся тишину.

- Он не возненавидит тебя, дочь моя, - в горле сухо. - Он любит тебя, и ничто не может оказаться сильнее этого. Ты подарила ему ребенка, который ощутимее святости и ценнее благодати, потому что он и есть - счастье и любовь, - признаюсь я. Я оставил всякие помыслы о том, что могу преуспеть не потому, что перестал ощущать их значимость, а потому что я не могу помыслить, что мне придется уехать отсюда, из Орлеана.

- Моли Господа о прощении грехов, он милостив, на него уповаем. Только не переставай любить меня, - шепчу я и касаюсь кончиков пальцев Оливии, которыми она цепляется за решетку между нами. Наклоняюсь и целую их.

Этот момент стоит всей жизни, и я несу его свет в себе, и он все еще ярко пылает, когда мы час спустя садимся за стол в доме отца Бенедикта и слушаем молитву хозяина.
- Я рад видеть друга Аарона в своем доме, миссис Браун. Я рад за то, как он полюбил N. Расскажите же, как поживает ваш прекрасный городок.
Он расспрашивает обо всем, и Оливия очень участлива в беседе. Она рассказывает о своем муже и о том, как приходится ей семейная жизнь. А затем, я не замечаю как, разговор заходит о священничестве.

- Аарон создан для этого. Его дядя, да хранит Господь его душу, был хорошим человеком, и я рад, что Аарон продолжает его стезю, - говорит отец Бенедикт и обращается ко мне. - Сын мой, с тобой все в порядке? Ты задумчив или тебе не по нраву рыба? По мне, она солоновата, - добродушно улыбается он, но взгляд его внимательный. Мне всегда казалось, что он понимает больше, чем кажется.

- Рыба прекрасная, - отзываюсь я. - Я всего лишь просто задумался. И день выдался невероятно жарким.
Колоратка как будто душит, а сутана весит железные оковы.
Я не хочу быть здесь. Вот о чем я думаю.
Отец Бенедикт рассуждает о том, что меня ждут успехи куда более значимые, чем преуспел моя дядя, и тот был бы доволен мною, ведь его не стало так рано... А я понимаю, что не хочу этого. Не хочу ничего. Не хочу служить церкви. Хочу только приходить в нее и исповедоваться в своих простых людских грехах. Как мирянин.

Мне кажется, что впервые мысль об отречении приходит именно в эту минуту.

....

+1

114

Такой отчаянной Оливия помнит свою исповедь, когда она рассказывала Аарону, как любит его, но он не знал об этом. Сейчас же она чувствует необходимость рассказать любимому о том, почему ей пришлось выйти замуж за Брауна, хотя она и обещала быть верной только своей любви и сейчас чувствует себя предательницей. Но жизнь их сына была важнее на тот момент, Оливия не представляла, как она может лишиться сына.
Но ответ мужчины лишает ее всяких сомнений, что он на нее хоть сколько-нибудь зол. Аарон говорит, что никогда не возненавидит девушку, что его любовь сильнее всего и их сын – самое ценное этому доказательство. Оливия закрывает глаза выдыхая и чувствует, как слезы наворачиваются, но она не дает им пролиться, только касаясь решетки, отделяющей ее от любимого. Если бы дело было только в решетке… И прикосновение его пальцев, его слова сейчас хоть и сказаны шепотом, но звучат так громко, словно отчаянный крик.
- Никогда. – отвечает она и это правда. Она никогда не разлюбит Аарона, слишком сильное чувство охватило ее, слишком много уже между ними. Их грех, их ребенок, их разлука и невыносимое желание быть вместе, вопреки всему. Воистину, она не могла найти себе избранника более желанного и любимого, чем тот, которому никак не суждено с ней быть.
Они перемещаются после церкви на обед к отцу Бенедикту и он весьма любезен, высказывая, как рад видеть друга Аарона в своем доме. Оливия же улыбается в ответ, выражая такую же признательно за приглашение и радость находиться под крышей этого дома, имея беседу с наставником святого отца.
- Как ваш сын, миссис Браун? Аарон рассказывал мне, что он ездил на крестины малыша не так давно.
- Благодарю вас за заботу, с ним все замечательно. Он крепкий малыш, да хранит его Господь. Мы с мужем очень любим его, а мистер Браун и подавно не чает в сыне души. Адам – его первенец и конечно, для мужа нет ничего дороже.
Оливия старается как можно лучше отзываться о своем муже, чаще упоминать его, выстраивая вокруг себя образ примерной жены и любящей матери. Последнее так и есть, но вот с первым, конечно, проблемы, о которых знает Аарон, но больше не должен знать никто.
- Признаюсь, хотя я очень рад принимать друзей Аарона у себя, но довольно неожиданно, что такая молодая особа как вы, после недавнего рождения малыша, отправилась в самый Орлеан, чтобы исповедаться.
- Что ж, вы раскусили меня, святой отец. – улыбается девушка, наклоняя голову. – Все дело в отце Аароне. Он добрый друг нашей семьи, он благословлял мой брак с мужем, крестил моего сына и я хотела покаяться именно ему.
- Разве отец Габриэль не вызывает у вас доверия?
- Нет, что вы! Я нисколько не хотела обидеть отца Габриэла или выставить его в неприглядном свете. Но это трудно объяснить, святой отец. Я долгое время доверяла свои самые тайные мысли и помыслы отцу Аарону, он знает, что движет мной, я очень доверяю ему и признательна за его доброту к моей семье и, наверно, именно поэтому чувствую необходимость исповедоваться именно ему. Тем более, я никогда прежде не бывала в Орлеане, этот город новый для меня. Здесь много интересного.
- Я рад, что отец Аарон вызывает у вас такие добрые чувства. Но опасайтесь, миссис Браун. Покаяние должно идти от сердца, но не в ожидании прощения.
Конечно, девушка согласится с высказыванием святого отца. Но уже никакими молитвами ей не заслужить прощения Господа за совершенные грехи.
- Неужели вы собираетесь всякий раз преодолевать столь тяжелый путь, ради исповеди? – Оливия слышит подтекст. Ей, как замужней девушки запрещено находиться в доме мужчины, пусть этот мужчина и священник, а с Оливией всегда служанка. Но к чему таиться?
- Я не исключаю этого, святой отец. Но обещаю не стеснять отца Аарона слишком часто.
Разговор плавно переходит к Аарону и его призванию и отец Бенедикт будто пытается донести до всех, как сильно его ученик может преуспеть и как верно он выбрал путь для себя в этой жизни. Чувствует ли Оливия сейчас стыд, что сбила своего любимого с этого пути? Теперь нет, ведь Аарон и сам ей сказал, что его любовь – самое ценное благословение и Оливия верит ему. Пусть их любовь запретна, но она чувствует тоже самое. Она никогда не могла бы быть такой счастливой, если бы в ее жизни не было этого мужчины.
Только Аарон как будто задумался о чем-то и тревоги вновь снедают сердце девушки. Святой отец говорит, что просто задумался и день выдался жарким, но девушке не нравится неизвестный ей блеск в его глазах.
На следующий день Оливии уже нужно будет уезжать рано утром. Так что у них с Аароном останется последняя возможность побыть вместе и так не хочется омрачать эту встречу тревогами и сомнениями. Девушка с нетерпением ждет вечера, когда они с Аароном останутся вдвоем, но за ужином к ним присоединяется миссис Уайт, с которой Аарон обещал ее познакомить и которая оказывалась той доброй феей, которая готовила все это время еду.
- Мне так приятно познакомиться, миссис Уайт. Честное слово, никогда я еще не ела вишневый пирог вкуснее, чем у вас.
Миссис Уайт очень приятная женщина и Оливия не может не отметить с какой добротой и приятной улыбкой на губах, она смотрит на Аарона. И что-то такое нехорошее поселяется в сердце Оливии, тревожа и пугая.
- Мы все очень рады, что отец Аарон вернулся к нам. Местные жители его очень любят.
- Не удивительно, ведь и в нашем городе он всем очень полюбился.
- Приятно, что столь молодые девушки, как вы, миссис Браун, так набожны. Наш век такой скорый, мы так быстро развиваемся, но только Господь постоянно с нами рядом, наставляя нас. Отец Аарон создан для того, чтобы нести Слово Божье. Добрее и чище человека я не встречала.
И вновь эти разговоры о том, что Аарон верно выбрал свой путь, но в этот раз Оливия чувствует раздражение. Ей не нравится, как пусть и неосознанно, не подозревая правды, но эти люди будто желают разлучить ее с ее любимым.
Ей неймется в постели и Оливия садится, подбирая ноги и обхватывая колени руками, ожидая, когда придет Аарон. Раздражение рвется наружу, но обвинения не будут направлены в сторону мужчины. Напротив, она очень любит и доверяет ему, но все остальные будто сговорились.
Едва Аарон видит настроение девушки и присаживается к ней на постель, как Оливия всем тело приникает к мужчине, обхватывая его ладонь и целуя, глядя на него так, будто у нее отобрали что-то очень ценное.
- Он все так ценят тебя, так любят. Говорят о тебе столько хорошего. Не то чтобы я с ними не согласна, мой милый, но, знаешь, эти разговоры о том, что ты рожден, чтобы служить Богу… Они в один голос говорят об этом. Тебя это тревожит? Ты был взволнован сегодня на обеде и все дальнейшее время. Что произошло? Дело в моей исповеди? Ты ведь сказал бы мне, если бы у нас что-то было не так, да, родной?
Но только это не все, что гложет девушку.
- Аарон, я знаю, что это гадко с моей стороны, думать такое и спрашивать. Особенно, после моего предательства, но… У тебя был кто-то, кроме меня?

+1

115

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Знакомство и ужин с миссис Уайт тоже проходят очень хорошо, и я бы забыл о тревожной и опасной мысли, уколовшей меня в доме моего наставника, но только вновь звучит тема моего призвания. Впрочем, слушать об этом от миссис Уайт оказывается проще, чем от отца Бенедикта... Она не прочит мне больших свершений и не говорит о надеждах, возлагаемых на меня.

Кажется, Оливия и миссис Уайт понравились друг другу. Вообще женщина выглядит куда мягче обычного, и я, пожалуй, даже немного удивлен. О том, что Оливия пришлась ей по душе, хотя и не годе оставлять одних мужа и малютку-сына, миссис Уайт поделится со мной уже по ее отъезду. А пока мы возвращаемся в мой дом и желаем друг другу доброй ночи. Это последняя наша ночь, а завтра Оливия вернется домой. К сыну. Она говорила, что скучает по нему, но ни разу при этом не упомянула о Брауне. Любовь моя...

Я иду к ней, едва в доме погашены все свечи, кроме тех, что в комнате Оливии, и я нахожу мою любимую в задумчивой печали. Я объясняю это тем, что завтра наше расставание, которое и меня не усыпит этой ночью. Я присаживаюсь к ней и протягиваю было руку, чтобы коснуться ее, но она вдруг перехватывает мою ладонь и целует горько и горячо.

Она торопливо говорит со мной и спрашивает меня о том, что стало причиной перемены моего настроения сегодня. Конечно, Оливия заметила. Что ответить ей? Я не хочу давать ложных надежд и волновать ее.

- Тяжело не оправдать их надежд, милая, - отвечаю я и продолжаю: - Отец Бенедикт прочит мне кардинала, едва мне минет сорок, а значит, что для этого мне нужно действовать сейчас. Я не хочу регалий и почестей, я хочу быть неприметным и служить там, где  я буду ближе к тебе и Адаму.

Я улыбаюсь, глядя на мою любовь. Оливия так необыкновенно красива, она принадлежит мне, и даже тиара Папы не стоит одного ее взгляда, сродни тому, каким она сейчас смотрит на меня.

- Не произошло ничего, что изменило бы мою любовь тебе.

Однако как будто что-то еще волнует ее, и Оливия словно собирается духом... Она как будто краснеет, задавая свой вопрос, а мне хочется плакать и смеяться.
- Моя маленькая глупенькая мисс Оливия Грейс Молоун, какую бы фамилию ты ни носила, ты навсегда останешься для меня единственной! - беру ее лицо в ладони. - Нет другой женщины, на которой я отважился бы пойти на грех. - Внимательно смотрю в ее большие внимательные глаза. - Потому что ты единственная моя любовь.
Я целую ее в мягкую макушку, вдыхая запах ее распущенных волос.
- Мне больно представить тебя в постели с мужем, но я не считаю тебя предательницей. Оливия, у меня за душой немало грехов, и ложь в их числе, но не тебе и не сейчас. У меня не было, нет и не будет женщины, кроме тебя.
Я целую ее, помогая снять ночную сорочку. Завтра она вернется к мужу, но сейчас ревниво и жадно я хочу взять свое. Эта любимая женщина - моя. Моя. И я шепчу ей об этом на каждом коротком выдохе, пока наполняю ее, ощущая, как близко подлинное наслаждение.

...

Отредактировано Aaron Levis (Пт, 29 Июл 2016 22:59)

+1

116

Тревоги Оливии всегда мешали ей следовать голосу разума, в девушке всегда было много страхов, беспочвенных, взращенных, может, неосторожным сторонним словом или взглядом. Объяснялось ли это чрезмерной фантазией девушки или же все дело было в том, что любовь ее к Аарону хотя и была сильна, но слишком много препятствий между ними, мешающих им быть вместе, трудно сказать наверняка. Оливия много раз ловила себя на мысли, что, наверное, стоило не говорить Аарону про ребенка тогда, заперев в себе это желание и убедив мужчину уехать, таким образом отпустив его навсегда, в путь, который он сам избрал, который был дорог ему. Но ведь так она и собиралась поступить, но ничего хорошего из ее затеи не вышло. Теперь они оба пленники своих порочных уз и своей лжи. Только это не значит, что они все закончат.
Аарон обещает, что ничего не изменит его любви к Оливии, что сейчас все хорошо и тихо смеется глупым страхам девушки, когда она спрашивает про другую женщину. У Аарона никого не было и в отличие от Оливии он держит свое слово, позволяя девушке быть его единственной. А ей приходится делить постель с чужим мужчиной, пусть он и ее супруг. В словах Аарона не звучит обвинение и он не считает ее предательницей, хотя в голосе слышна ревность и боль, но сама Оливия не знает, как долго сможет терпеть свою принадлежность чужим рукам.
- Быть с тобой – самое счастливое, что может со мной происходить, кроме того момента, когда я смотрю в глаза нашего сына. Я так люблю тебя, Аарон, мой любимый Аарон. К сожалению, телом я не могу быть тебе верна, но сердце мое всегда будет твоим. Я клянусь.
Хотя бы это она может пообещать и быть уверенной в том, что все будет именно так, как она и сказала.
Оливия никогда не чувствовала необходимости принадлежать кому-то, она любила свободу. Но все изменилось в тот момент, когда она поняла, что любит Аарона. Ее желание сделать этого мужчину своим было так же велико, как желание принадлежать только ему. И она – его. Он сам проявляет сейчас это желание владеть Оливией всецело, двигаясь в ней настойчиво и сладко, шепча, сквозь прерывистое дыхание, что она – его.
- Люблю тебя. Люблю…
Ей будет не хватать ни дыхания, ни времени, чтобы описать словами как сильно она любит своего мужчину. Даже если в их распоряжении будут не несколько часов, а вся вечность, все равно она не сможет полностью описать то, что испытывает к Аарону. Это невозможно описать словами. Это чувствуется в поцелуях, в движениях, взглядах, в нетерпении, в оглушительном оргазме, в котором пара сплетается тесно и жарко, замирая и растворяясь в подрагивающих ощущениях на кончиках пальцев.
Это в застывших в глазах слезах, когда Оливия утром, прощаясь с Аароном понимает, что не скоро его теперь увидит. Служанка уже сидит хлопочет с вещами хозяйки, они стоят на вокзале, а Оливия закусывает нижнюю губу, словно капризный ребенок, у которого отбирают любимую игрушку. Но только Аарон не игрушка, он – мужчина всей ее жизни.
- Я приеду. – они стоят близко, ведь на улице шумно и им нужно слышать друг друга. – Я приеду. Постараюсь приехать в ноябре. А потом ты приедешь на Рождество, да? – Оливия берет руки Аарона в свои и крепко сжимает, припадая к ним губами, словно в молитве. – Приезжай, моя любовь. Я всегда буду тебя ждать, что бы ни случилось. Я люблю тебя. – она говорит тише, чем ей хотелось бы, но уверена, что до Аарона даже сквозь шум доходит смысл ее слов. В его глазах та же самая тоска, что и в ее.
Она долго провожает взглядом оставшегося на вокзале Аарона и едва ли может побороть в себе желание остаться с ним навсегда. Вновь это горькое ощущение обиды и пустоты накатывает. Сколько они так будут встречаться, прежде чем боль станет сильнее, чем любовь и встречи не будут приносить ничего, кроме мук и тревог предстоящим расставанием?
Но Оливию ждет сын дома и она безумно соскучилась по нему. А Оливер соскучился по супруге. Увы, ее радость от возвращения к мужу не будет искренней и хотя Оливия и не догадывается, но Браун все очень хорошо понимает и это приносит ему огромную боль. Он все уповает, что однажды она полюбит его, что должно пройти время, но оказывается тяжело любить за двоих.
Они входят в семейную рутину. Наступает осень и Оливер больше времени проводит на работе, ведь все чаще там происходят столкновения рабов, а чертовы янки выступают подстрекателями. Лучше бы они возвращались на свой Север и не лезли туда, где их не ждут. Оливии они безразличны до тех пор, пока Оливер не заговаривает о них с Джорджем Молоуном и эти их разговоры происходят чаще, а Браун становится более нервным.
Однажды, возможно он выпьет больше обычного, возможно, будет слишком напряжен, из-за проблем в полях, возможно, накопится в нем слишком много всего. Он не будет агрессивен, он не бывает таким, особенно, когда видит свою любимую супругу со своим сыном на ее белых руках. Супругу, которая не любит его, с сыном, который даже не его.
- Душа моя, могу ли я задать тебе вопрос и получить на него честный ответ? – вдруг заговаривает Оливер, внимательно глядя голубыми глазами на жену.
- Ты пугаешь меня, мой дорогой. - улыбается Оливия, не ожидая подвоха.
- Так я могу?
- Ну, конечно.
Оливер не делает подготовительно вдоха, не размышляет над своим вопросом. Он всегда был прямым человеком.
- Сможешь ли ты когда-нибудь полюбить меня так же, как ты любишь отца этого ребенка?
В этот момент все внутри Оливии опускается вниз и несмотря на прохладную погоду, она чувствует, как ее бросает в жар от вопроса, который звучит словно скрип металла по стеклу. Ей страшно от того, что будет дальше, потому что сейчас она не понимает, к чему ведет Оливер, несмотря на столь откровенный вопрос.
- Что ты такое говоришь, мой родной? – пытается смеяться девушка. – Я люблю тебя.
- Возможно, ты сама хочешь верить, что это так. Хуже, если ты выдавливаешь из себя эти слова, отчего я становлюсь жалким в твоих глазах. Ты умеешь лукавить, Оливия, но не врать. Не об этом. Ты думаешь, что я не вижу, но трудно не заметить, как ты не любишь меня. Каждый в этом городе получает от тебя самые искренние эмоции, но даже святому отцу ты уделяешь больше любви, чем мне – своему законному супругу. Я хочу знать, что я жду не напрасно. Есть ли шанс, что ты полюбишь меня?
Оливия не сможет ответить на этот вопрос, потому что она и сама не знает ответа. Так, как Аарона она уже никого не полюбит, а любить по-другому или меньше – для нее не любить вовсе. Для нее любовь одна и это – Аарон.
Оливер примет ответ, молча кивнув и увидев ее испуганные глаза, обращенные то к супругу, то к сыну, он поспешил предупредить ее, что ей не стоит переживать, ведь сына он любит по-настоящему, в отличие от настоящего отца ребенка, который так и не ответил за свой низкий поступок. И в словах Оливера сразу ясно, как он относится к отцу ребенка Оливии. Девушка бы вступилась, но удерживает себя, иначе сделает еще хуже.
А с этого момента Оливер Браун стал любить Оливию еще жарче, с привкусом обиды и ревности. И ночи их стали совсем другие. Браун любил свою жену сильно, с каким-то голодом, будто бы пытаясь восполнить ее к нему нелюбовь гладкостью ее кожи под его пальцами и звуком соударения тел.
- Оливер, ты слишком настойчив… - шепчет Оливия, сквозь стон, который выражает скорее болезненность, чем удовольствие.
Но ответа ей не будет. Оливер будто срывается с цепи и лишь однажды выдавая в ее шею, сквозь рычание:
- Если бы я мог сделать тебе ребенка, ты была бы моей…
Оливия не услышит этого, шум крови в голове заглушит все потусторонние звуки. Ей неприятно быть с Оливером вот так, но он не насилует ее, его ласки стали жарче и от этого Оливии становится противно. Она не хочет так. Она вообще не хочет.
Как-то так они доживают до Рождества, когда Аарон должен прибыть. И миссис Браун ждет его как никогда с нетерпением. Происходящее с Оливером сильно беспокоит Оливию и она будто чувствует давление со стороны мужчины и эти перемены в нем, хоть и незначительные, но пугают ее немного. Расскажет ли она обо всем этом Аарону? Нет. Но она верит, что когда ее любимый приедет, ей станет легче, потому что ее мужчина придает ей уверенность в себе.
- Смотри, кто приехал к нам! – с улыбкой шепчет девушка, держа сына на руках и маша его крохотной ручкой, переступающему порог святому отцу. Оливия немного бледнее обычного. Она никому не говорила, но у нее  задержка женских дней и от этого все холодеет в душе, и в груди нарастает паника. Она не хочет этого ребенка, не хочет. – Смотри, Адам, кто к нам приехал. Помаши ручкой святому отцу.

+1

117

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Прощаться невыносимо. Я хотел бы больше всего на свете, чтобы единственное, за чем уезжала Оливия, был бы наш сын, чтобы затем вернуться с ним и остаться со мной навсегда. Пока смерть не разлучит. Как в клятве, которую она давала мужу. Однако, увы, это невозможно. Невозможно... Мы расстаемся, и я еще долго стою, провожая взглядом экипаж, пока дорожная пыль не оседает на колеи в сухой земле.

Она обещала приехать в ноябре, но не смогла. Не получилось. Адам заболел, и это был первый его серьезный недуг. Господи, как я хотел быть рядом с Оливией! Не могу представить, как она переживала, моя маленькая смелая женщина... Я молился об Адаме. И грезил о моей любви. Я не мог сорваться и приехать ранее намеченного срока. Я должен приехать на второй день после Рождества. А пока... пока я продолжаю обмениваться письмами и с ее отцом, и он рассказывает, что на плантациях стало неспокойно, что негры поднимают головы под пропагандой янки, и это доставляет немало неудобств. Во владениях Брауна тоже не все спокойно. Браун... Молоун всегда упоминает о нем, Оливия - тоже, но в строках ее отца тепла о названном сыне куда больше, в то время как дочь выполняет обязанность. Девочка моя...

Конечно, она не может написать мне ничего из того, что хотела бы сказать на самом деле, и мне остается читать между строк. Мне кажется, я даже научился этому, и слышу ее голос, как она шепчет мне, что любит. А я в свою очередь, в таких же условиях, но одно, о чем могу написать, не пишу.

Разговор с отцом Бенедиктом прошел еще хуже, чем я мог ожидать. В первый день после Дня Благодарения я сказал ему, что хочу оставить сан и уйти в мир. Не хочу вспоминать то, что он говорил мне. Нет, это не были оскорбления или упреки, он не позволил бы себе такого. Это был сдержанный и холодный гнев, и никогда прежде я не видел его таким. Он говорил, чтобы я одумался, чтобы выбросил из головы эти дурные мысли и молился Госпожу о спасении меня из сетей Дьявола. Я слушал его молча, опустив взгляд и пережидая, словно грозу.
- Оставьте, святой отец. Я решил. Я хочу оставить сан, потому что не чувствую больше сил служить церкви. Господь останется со мной.
- А кому ты хочешь служить? Себе? Той женщине, которая, наверняка, причастна к твоему решению? Но знаешь ли ты, что обет безбрачия останется нерушим? Ты это понимаешь?
Кому я служу? Себе? Оливия когда-то спросила меня о том же, и сколько горечи было в ее упреке...
- Я не хочу больше лгать и служить так, словно я работник почтовой конторы. Я не чувствую света, мне нечего дать людям.
Достаточно ли этого? Не знаю. Однако я пишу письма архиепископу, затем лично встречаюсь с ним. Мы говорим долго, до самой ночи. Он знал моего дядю, он знает меня, но его предложения в помощи, чтобы справиться с моими духовными метаниями вместе, я не принимаю.

Я сам удивляюсь тому, насколько я спокоен и уверен. Когда-то я отвечал Оливии, что не могу уйти из сана, потому что это не устранит препятствий между нами, но и усложнит все - тогда мы не сможем видеться под предлогами исповеди и дружбы... А сейчас я знаю, что делаю, как никогда. Всему свое время? Но почему я не чувствую, что время - мое? Почему я так уверен, что все правильно? Как я буду жить дальше? Что изменится, если Оливия останется принадлежать друг другу? Обязательство брака для нее еще сильнее, чем мои обязательства сана.

Я еду в N на Рождество, а не после него. Пишу Джорджу Молоуну о разрешении остановиться у него в доме и объясняю свой ранний визит тем, что хочу побывать на рождественской службе именно в N. Я понимаю, что это мой последний визит в сане.

После обеда с семьей Молоунов я отправляюсь навестить Браунов и никого не беру в спутники. Мисс Элизабет со своим женихом и Элис остались играть в слова, а я под теплым солнцем иду к усадьбе Оливера Брауна. Хозяин встречает меня на крыльце и приветствует.
- Неожиданно увидеть вас раньше срока, но тем не менее я рад, святой отец! И... пока мы наедине, разрешите сразу просить вас о возможности поговорить с вами однажды. Лично... Я хотел бы исповедоваться вам, как прежде.
- Хорошо, мой друг, - киваю я, и мы проходим в дом, где я вижу мою любовь и моего такого подросшего сыночка, который хлопает длинными черными ресничками, глядя на меня, но улыбаясь Оливеру. Его он узнает.
- Приветствую вас, миссис Браун! Здравствуй, Адам, - улыбаюсь я сыну. - Могу я подержать своего маленького друга? - спрашиваю я, обращаясь к Брауну и смотрю на Оливию, улыбаясь. Если бы я мог одними только губами прошептать, как люблю ее и как счастлив видеть!

С Брауном мы будем говорить позже, наедине в его кабинете.
- Я знаю, что Оливия поделилась с вами о том, как появился Адам. Она собиралась сделать это и, думаю, поэтому и ездила к вам.
Я киваю, потому что ничего иного не остается. Те дни в Орлеане... Как я хочу снова пережить хотя бы один из них...
Оливер будет говорить о том, что ревность путает его мысли, что ему больно понимать, что Оливия никогда не взглянет на него так, как она смотрит на сына.
- Вы ревнуете к мальчику?
- Я ревную к тому, кого она видит в нем. Святой отец, кто бы ни был отец малыша, я люблю его как родного сына, но с ним мне не сравниться. Иногда я ловлю себя на размышлении о том, смотрела бы она с такой любовью на моего сына?
- Оливер, вы считаете, Оливия не будет любить вашего ребенка, когда он появится? - спрашиваю я. Нет, не так уж и больно. Я знаю, что однажды это случится.
- Он не появится, - горько усмехается Браун. - Я не могу иметь детей теперь. Доктор Льюис не ошибается...
Почему я чувствую вину перед ним?
- Оливер, да хранит вас Господь за вашу любовь к Адаму и Оливии.
- Но я бы хотел, чтобы ее любовь хранила меня. Простите, святой отец.
- Прощаю, не вините себя.
Он закуривает и мы сидим в тишине. Тот, к кому он так ревнует Оливию, отец ее ребенка, сидит с ним рядом и принимает его покаяние. Представляю, что Оливия, должно быть, места себе не находит от волнения. Мы уединились уже давно, и скоро будет ужин. Я не останусь. Я хочу пойти и прогуляться, мне это необходимо. Внутри горько, но не от дыма сигары Брауна. 

....
..

Отредактировано Aaron Levis (Пт, 29 Июл 2016 23:57)

+1

118

Конечно, Оливия знает, как сильно желание Аарона взять сына на руки и она бы сама предложила это, но, увы, она не может себе позволить такую вольность без разрешения мужа. Тем более сейчас. На самом деле, Оливия стала больше опасаться проявлять какую-то инициативу. Ей все кажется, что Оливер может догадаться о том, что между ней и Аароном нечто большее, что он близок к разгадке и поэтому девушка старается вести себя осторожно.
Но ей бесконечно желанно увидеть, как Аарон держит на руках своего сына и как сияют при этом его глаза. Сейчас они совершенно такие же, как и у Адама, бесконечно голубые и счастливые. И малыш не плачет, не хнычет и не капризничает, устраиваясь на руках своего настоящего отца, как будто чувствует это родство. Что ж, Оливия может его понять, ведь ей с самых первых минут было так уютно и тепло с этим мужчиной, она полюбило его искренне, сильно и бесповоротно.
Аарон расскажет о том, что нового происходит в Орлеане, как здоровье отца Бенедикта. И все же рассказ его будет каким-то отрешенным, как покажется Оливии. Аарон будто глубоко задумчиво о чем-то и это тревожит девушку. Она не смогла приехать к нему в ноябре, как обещала, ведь болезнь сына отложила все ее планы и она не могла спать ночами, укачивая малыша и оберегая его хрупкий тревожный сон, пока не была уверена, что ее мальчик идет на поправку. Как же боялась она за сына, как боялась за его жизнь и молилась Богу, чтобы все наладилось. И как же колола ее мысль написать Аарону, попросить его приехать, потому что ей так тяжело было переносить одной эти переживания. Ее мужчина, с ним она забывает обо всех страхах, с ним ей легче пережить любые невзгоды.
Но побыть вместе долго им не удается, потому что Аарон уходит вместе с Оливером в кабинет и они долго там разговаривают. Оливия не может унять в себе тревогу и предчувствие беды. Что рассказывает ему Браун? О чем они могут говорить так долго? И еще больше девушка начинает переживать, когда святой отец отказывается остаться на ужин и уходит. Что происходит?
- Святой отец выглядел немного рассеянным сегодня? Тебе не показалось? – спрашивает девушка у мужа, когда они готовятся ко сну. – Он даже не остался на ужин.
Она бы очень хотела спросить, о чем они разговаривали в кабинете. Но она не может себе этого позволить. Она уверена, что Оливер ничего ей не скажет. Он вообще в последнее время был малоразговорчив.
- Я не заметил ничего такого.
Тревога Оливии постепенно перерождается в раздражение, ведь она не может понять происходящего и не может никак выяснить причины. Ей остается только ждать следующего дня, праздничного ужина, когда соберется много людей в доме ее родителей. Молоуны устраивают Рождественский праздник у себя и многие почтенные люди города приглашены. Это не сулит ничем хорошим, ведь Оливии будет еще труднее остаться с  Аароном наедине.
- Мой дорогой, ты не будешь против, если я поговорю с отцом Аароном наедине? – спрашивает Оливия осторожно, находясь рядом с мужем уже на празднике.
- Хочешь исповедаться? – Оливер бросает на супругу острый взгляд. Он уверен, что всякий раз ее исповедь святому отцу касается ее любви к настоящему отцу Адама.
- Хочу, чтобы он помолился за Адама, поэтому хочу взять с собой сына.
- В этом есть такая острая необходимость, чтобы делать это сегодня?
- Боюсь, другой случай представится мне не скоро. К тому же, сегодня Рождество.
Что ж, хотя бы так и немного Оливия обезопасила себя от подозрений супруга и теперь она может просить святого отца о беседе наедине в отцовском кабинете.
Она держит Адама на руках, а малыш, устав от шума и внимания гостей уснул сладким сном и теперь не обращал никакого внимания на происходящее вокруг. А вот Оливия, напротив, тревожилась все больше, все еще полагая, что носит под сердцем ребенка Брауна и не знает, как теперь быть с этим.
- Помолитесь за нашего сына, святой отец. – просит девушка, присаживаясь на софу. – Я так испугалась, когда он захворал и, уверена, ваша молитва поможет ему стать крепче.
Оливия передает Аарону сына и наблюдает за ними очень внимательно, перебирая шелковую ткань платья и кусая губы, в нетерпении и тревоге. И едва Аарон замолкает, как терпению девушки приходит конец.
- О чем ты говорил с Оливером вчера?
На секунду ей показалось, что Оливер прознал о связи Аарона и Оливии, поэтому она старалась вести себя как можно мягче и ласковее с супругом вчера. Но не увидела никаких признаков страшной правды у него на лице. А потому для нее все еще остается загадкой предмет их разговора.
- Он говорил тебе что-то о нас с ним? О том, что он делает со мной?
Не это ли вчера так оттолкнуло Аарона, что он даже не остался на ужин, поспешив сбежать? Оливия не может терпеть и ждать ответа, поэтому она предлагает свои варианты.

+1

119

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Джордж Молоун дает большой праздничный ужин в честь Рождества. Он рассказывал, что когда-то очень любил устраивать подобные вечера и приглашать близких друзей, но потом это как-то угасло. Несколько лет подряд на Рождество он заболевал, и, конечно речи о собрании не шло, так что сегодня большое событие. Уже по приезду я видел, как слуги приводят в порядок дом, снуют по комнатам, натирают посуду и столовое серебро, вычищают и полируют мебель. Столовая так блистает, что при свечах этот блеск отражается во сто крат. В этот вечер ожидается много гостей.

Я хотел бы разделить счастливое настроение окружающих, но после вчерашней беседы с Оливером Брауном он никак не идет у меня из головы. Он несчастен. Он понимает, что Оливия не просто не любит его, но всем сердцем продолжает любить отца своего ребенка, и это убивает его. Наверное, ему было бы легче, будь она вовсе разочарована в мужчинах, оставшись с малышом на руках... Мы с Оливией мучим Брауна, вот и все, что есть. Наша любовь дарит нам счастье и причиняет страдания, а ему - только страдания.

Они приезжают второем, Оливия не оставляет Адама с няней, и я был уверен, что так она и поступит, чтобы я мог сегодня увидеть малыша и, если получится, даже побыть с ним. И у нас получается. Оливия придумывает предлог для Брауна, что хочет просить меня помолиться за Адама, ведь вчера я не остался с ними а ужин, а она хотела просить об этом накануне. Оливер соглашается, глядя на меня, кивает.
- Мы оставим вас ненадолго, Оливер.

Мы идем в кабинет Джорджа Молоуна. Мы были с ней вместе наедине здесь всего лишь один раз, когда Оливия прошептала, что беременна от меня. Это было накануне ее поспешной свадьбы, которая должна была спасти ее от позора. Ее и всю ее семью. Позора, который навлек я. Вот и сейчас, как тогда, Оливия сперва ведет себя отстраненно и просит о том, о чем и говорила прежде. Помолиться за малыша и его здоровье.
Адам выглядит теперь крепеньким, следы болезни уже растворились, и как же я дорожу моим крохотным сокровищем, которое уже умаялось и теперь повисает на моих руках, устроив головку на моем плече и сопит, приоткрыв пухлые губки. Я осторожно укачиваю его, склонившись над его светловолосой головкой и молю Господа о том, чтобы мой мальчик был теперь всегда здоров...

И едва я замолкаю, как Оливия словно в нетерпении тихо спрашивает меня о моем разговоре с Оливером вчера. Она хочет услышать ответ, но как будто боится услышать его. Я молчу, поднимая на нее глаза. Она действительно считает, что я расскажу обо всем? Как бы это ни было забавно, но это бесконечно грустно именно мне быть исповедником у него. Оливия принимает мое молчание за замешательство и снова спрашивает, уже конкретно, и теперь моя очередь задавать вопросы, ответы на которые я боюсь услышать.

- Что он делает с тобой? Оливия, что он делает?
Я не могу поверить, что Оливер может поднять на нее руку, что может причинить боль намеренно, чтобы восполнить собственные мытарства от безответной любви. Оливия опускает глаза, перебирая кружево на подоле своего нарядного платья. И говорит, что их супружеские ночи стали иными, что Оливер стал более напорист, что ей с ним стало еще более неуютно. Она не хочет его, но не может отказать ему в постели. Она боится, что у него заканчивается терпение ждать взаимности.

Мне кажется, что мне перекрывают воздух. Я считал, что рядом с Оливером, таким надежным и преданным, Оливия найдет покой о своем будущем и защиту для нашего сына, но... Я понимаю Брауна, и парадокс в том, что я понимаю его, потому что чувство безответной любви мне не знакомо. И я нарушаю свое молчание.
- Он тоскует без твоей любви и ревнует тебя ко мне. Он любит Адама, это искренне, но то, как ты смотришь на него... Он видит то, что видишь ты - его настоящего отца. Вот о чем он рассказал. Оливия, я не знаю, как помочь тебе... - да разве возможно помыслить о разводе? Чем это обернется! Но мне невыносимо думать, как насилует себя Оливия, отдаваясь нелюбимому мужчине, который прежде не вызывал у нее никаких чувств, а теперь рождается отвращение...

....

+1

120

Оливии стоило предсказать подобную реакцию со стороны любимого, потому что то, как она выразилась про Брауна… Нет, он ведь не делает с ней ничего из того, что причинило бы ей вред, он не бьет ее, не насилует, не упрекает ее ни за что, даже за ее нелюбовь к нему. И девушке следовало быть осторожнее, высказываясь о возможной теме разговора между мужем и Аароном. Но сказанного не воротишь и тревога и страх уже блестят в голубых глазах, а голос мужчины будто ухает вниз и звучит тихо. Нет, Оливия понимает, что даже если бы Браун делал с ней что-то возмутительное, то Аарон все равно не смог бы ничего сделать. Но сейчас она все равно поддается порыву и рассказывает обо всем.
- Однажды, он спросил, смогу ли я когда-нибудь полюбить его и я… Я не нашлась что ответить ему, кроме того, что люблю. Но он знает, что это ложь и теперь знает, что взаимности, на которую он рассчитывает, Оливер никогда не получит. Он не отказался ни от меня, ни от Адама, но с того самого момента в нем будто что-то изменилось. – девушка не краснеет, а если румянец и появляется на ее щеках, то только от волнения и тревоги. Ни капли скромности, даже когда она говорит о подобном со своим любовником. Сейчас Аарон важен ей не просто как ее любовник, но как друг, человек, который поддержит в трудную минуту, мужчина, за которым она будет как за каменной стеной. – Наши ночи стали мне более невыносимы, чем когда-либо. Нет, он не насилует меня, не любит против моей воли, но он стал более жестким, настойчивым. Он будто сдерживает в себе что-то. Я боюсь, Аарон. Боюсь, что однажды он выпустит то, что так отчаянно скрывает. Я не узнаю больше в этом человеке Оливера Брауна.
Оливии страшно и она и сама не знает, что хочет услышать от любимого. Ей страшен ее супруг, потому что раньше его мотивы и интересы были ей известны и она легко подстраивалась под них. А теперь же, порой, она ловила на себе взгляд Оливера и было в нем что-то греховное, что-то отчаянное. Всего на мгновение, секунду, которую не ухватить разумом, не осознать, что чувствуется, оживляя животный инстинкт самосохранения. Для всех других Оливер остался прежним, для Оливии же – он чужой.
Девушка не знает, что хочет слышать от Аарона, но именно в тот момент, когда губы его двигаются, ей кажется, что все, что он говорит неправильно, будто это страшный сон, в котором звук не совпадает с картинкой.
Господи Всемогущий, наверное, именно сейчас Оливия как никогда понимает, что она хочет от Аарона. Поддержки.
- Скажи, как ты любишь меня! Скажи, что придешь на помощь, если мне будет нужно, скажи, что ты будешь рядом всегда!
Но он не будет рядом и не сможет прийти к ней тогда, когда он так ей необходим.
- Оливия, я не знаю, как помочь тебе…
- Скажи, что я сильная, скажи, что я справлюсь. Скажи, черт возьми, как вести себя с мужчиной, которого ты нарек моим мужем и которого я не люблю, но вынуждена выносить, ради нашего сына.
- … я не знаю, как помочь тебе…
- Скажи, что вернешься в N, скажи, что уедешь навсегда и никогда не вернешься. Скажи, что нам надо расстаться. Скажи, что мне надо разлюбить тебя, скажи, что сам не любишь меня. Сделай мне больно, но разрушь это безумие по тебе!
- … не знаю, как помочь…
- Скажи хоть что-нибудь, но только не это!
В Оливии сейчас кипит отчаяние, страстное желание расплакаться и чем сильнее бурлит все в ней, тем глубже дыра в ее душе, которая образовалась еще тогда, в тот жаркий день, когда Оливия призналась Аарону в своих чувствах. Теперь же это черное, бесконечно холодное, как океан, отчаяние захлестывает ее и по мере этого она чувствует разочарование. Это лишает ее всяких сил.
Она не может больше бороться. У нее нет больше сил скандалить, ругаться, бить посуду, у нее нет сил выпрашивать у Аарона встречи, запретную ласку, слова поддержки. Она не хочет все разрушать, она чувствует, что Аарон и Адам сейчас единственные, кто держит ее на земле, ради кого она живет. Лишиться одного из этих людей невыносимо и немыслимо.
Ей ничего не остается, кроме как принять.
Аарон никогда не сможет ей помочь, а Оливии не стоит больше говорить ему о том, что ей приходится испытывать.
Мысли в ее голове стихают, и словно птицы в клетке, перестают биться о прутья, раня свои крылья. Это штиль, абсолютный и безнадежный. И это видно по тому, как встревоженное лицо девушки внезапно становится спокойным и восковым. Плечи ее опускаются будто в облегчении, но этого нет ни грамма.
- Ничего. – говорит она, опуская глаза на сына и улыбается, мягко, спокойно. Несмотря ни на что, она любит Аарона и счастлива видеть его с сыном на руках. – Мне не стоило тебе говорить, ведь Оливер не делает ничего плохого со мной, не делает мне больно. – поднимает глаза на любимого, бесконечно важного и желанного для нее человека. – Просто я испугалась, что он узнал о тебе. Ты вчера так быстро ушел.
Она замолкает, но пауза не длится долго, потому что она внезапно не хочет слышать голос Аарона, она не хочет слышать то, что вновь причинит ей боль, подтвердит его пусть и вынужденное, но бездействие.
- Я хочу показать тебе кое-что. – Оливия протягивает руки, прося передать ей сына и укладывает мальчонку на своем плече, задирая крохотную рубашечку, обнажая спинку малыша. – Смотри.
Под правой лопаткой у их сына совершенно такое же родимое пятно, как и у Аарона.
Им скоро возвращаться к гостям и Оливия хотела, чтобы ее любимый это увидел прежде, чем покинет город.

Отредактировано Lucia Varys (Вс, 31 Июл 2016 04:26)

+1


Вы здесь » THG: ALTERA » Callida junctura » Pray for me


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC