Сейчас в Панеме
04.03.3014 - 14.03.3014
CPTL +6°C
D1-13 +3°C
sunny & windy
Первое солнце и сильный ветер
Новости Панема
5 января - после краткой болезни символа, съёмочная группа возвращается в Капитолий, чтобы продолжить работу над съёмками агитационных видео, особо важных сейчас. Кашмире предстоит работать в одиночку, Кристиан до сих пор остаётся в Пятом дистрикте. Вместе с телевизионщиками возвращается в столицу и Бальдер Кейн, завершивший работу над созданием ловушек во Втором дистрикте.

1 января - Китнисс Эвердин, Пит Мелларк и другие члены съёмочной группы оказались под завалом, президент Тринадцатого дистрикта, Альма Койн, едва успевает спастись бегством в компании Бити Литье и Блеска Фрайзера. План по удержанию в плену капитолийского символа и попытке захвата генерала, провален. Гектор клерик, чудом избежав смерти после встречи со своей дочерью Ангероной, предлагает солдатам обеих армий рискованный план. Оставаясь номинально под властью Капитолия, Пятый превращается в экспериментальную резервацию по объединению обеих армий. Президенты обеих сторон не в курсе такого поворота событий.

31 декабря - Альма Койн прилетает в дистрикт Пять, получив от Аарона Левия и Блеска Фрайзера сообщение о пленении капитолийского символа. План по выманиванию генерала Клерика входит в финальную стадию. Единственное, чего не знает президент Тринадцатого - Гектор уже давно готов к наступлению.


22 декабря - Альма Койн вызывает к себе капитана авиации Аарона Левия и Блеска Фрайзера, брата капитолийского символа. Президент Тринадцатого даёт им особое задание - похитить Кашмиру Фрайзер, чтобы использовать её, как приманку для Гектора Клерика.


14 декабря - повстанцы во главе с Китнисс, Гейлом и даже почувствовавшим себя несколько лучше Питом Мелларком летят в Двенадцатый дистрикт, снимать очередное промо на его развалинах. Их цель - показать Панему, какая участь на самом деле ждёт противников капитолийского режима.


12 декабря - первые же эфиры капитолийской пропаганды вызывают волнение среди повстанцев. Людям хочется верить в возможность мира. Альма Койн в Тринадцатом дистрикте собирает экстренное собрание с целью обсуждения дальнейшей военной тактики. Всё ещё осложнённой побегом экс-генерала Клерика.


6 декабря - повстанцы заявляют о себе! Прорвав телевизионный эфир Капитолия прямо во время торжественного ужина президента Сноу, Альма Койн обращается к Панему с речью от лица всех повстанцев. Граждане Панема наконец видят промо ролик повстанцев из Восьмого дистрикта.


1 декабря - в дистрикте 13 большой праздник - День Великого Воскрешения. Самый важный праздник в жизни каждого повстанца из д-13. На эту дату дистрикты - 11, 10, 9, 8, 7, 5, 4, 3 контролируются повстанцами. Все чувствуют надежду, несмотря на то, что бывший Генерал Армии д-13 - важная фигура на доске революции - отчего-то переметнулся на сторону белых.


23 ноября - часть жителей в Тринадцатом всё ещё трудится на разборах завалов в дистрикте. Китнисс Эвердин, Финник Одейр, съёмочная группа и отряд специального назначения отправляются в Восьмой дистрикт на съёмку агитационных видео. Война с Капитолием ведётся всеми доступными способами, однако предсказать невозможно не только её исход, но и окончание отдельных операций.


13 ноября - патриотическая лекция Альмы Койн прервана бомбёжкой капитолийских планолётов. Тринадцатый несгибаем, хотя бомбы повредили некоторые объекты в дистрикте. Сопротивление продолжается.

31 октября Тринадцатый дистрикт совершил свою главную победу - второй раз разрушил арену квартальной бойни и явил Панему выжившую Китнисс Эвердин. Революция началась!

THG: ALTERA

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » THG: ALTERA » Callida junctura » Pray for me


Pray for me

Сообщений 141 страница 160 из 163

141

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Мы остаемся вместе до самого утра, и это предел всем моих мечтаний за эти долгие-долгие месяцы сначала ожидания моей отставки, потом ожидании того, как Оливия справится со своей потерей, моим решением и своими чувствами. Все это стоило наших часов вместе в грозовую ночь. Я задыхаюсь от ощущений и впечатлений, которые моя любовь дарит мне, и наш жар только разгорается как угли на порывистом ветру.
- Я люблю тебя, - перебираю ее волосы, подцепляю вьющуюся прядку и подношу к губам, целуя. - Я буду рядом с тобой всегда, я просто не смогу оставить тебя теперь. - Да, возможно, это опрометчиво говорить, ведь многое в жизни может просто не зависеть от нас, но я буду делать все, чтобы исполнить обещание, ведь от этого зависит биение моего сердца. Без Оливии и Адама ничто не имеет смысла. Мне даже невыносимо отпускать ее сейчас, но уже утро, и Оливии нужно вернуться в свою постель, а я остаюсь один, но без сна, собираясь, едва слышу голоса прислуги внизу. Я остаюсь на завтрак, потому что не могу отказать себе в удовольствии еще побыть с Оливией и сыном, хотя это определенно лишнее... Мне стоило покинуть дом, едва стало светать, чтобы не злоупотреблять гостеприимством и вниманием тех, кто может увидеть в моей ночевке здесь неподобающее. Однако я слаб против Оливии, и все мои тревоги рассыпаются в прах, когда мой мальчик произносит "мама", глядя на мою любовь ясными голубыми глазками. Как я хочу сейчас закружить их в объятиях!

Я передаю Молоунам привет от их дочери, заставая их в гостиной после завтрака, и иду к себе, чтобы переодеться и отправиться с Греем на дальние границы. Овцы заплешивели, и сегодня приедет ветеринар осмотреть их.

Между тем готовятся первые именины Адама, и Оливия решает устроить их в родительском доме, чем очень радует своих стариков. Гостей ожидается немного, но слуги драят дом, а кухарки сбились с ног. Торжество выйдет очень теплым и семейным, и только короткий разговор с Оливией наедине омрачит несколько этот вечер. Она передает мне содержание своего разговора с отцом, и, конечно, для меня в этом нет ничего удивительного. Только несколько беспокоит, что он не поговорил со мной об этом... Не потому ли, что моя репутация в его глазах чиста, и он тревожится об очередной возможной ошибке дочери? Как бы то ни было, нам нужно быть осторожными в наших встречах, ведь грозы хотя и могут быть хоть каждый день, они не могут служить нам прикрытием и объяснением... А еще меня колет мысль о том, что вдовство Оливии однажды начнет занимать ее отца всерьез...
- Мы что-нибудь придумаем, - шепчу я Оливии, целуя ее руки. - Любовь моя...
И я свято верю, что придумаем, ведь у нас всегда получалось... А между нами было расстояние... Но ни я, ни Оливия ничего не можем придумать, когда мы вдруг оказываемся застигнутыми Элис, которая замирает на месте.

- Вы что, вы... - она даже опирается рукой о цветочную изгородь, свободной ладонью прикрывая открывшийся от изумления рот. - Вы любовники? - громко шепчет она, а я застываю, не отпуская рук Оливии. Есть ли смысл отпираться? Нужно только убедить Элис, чтобы она молчала... Или мы можем сказать, что это я был несдержан, и прошу прощения... И много разных версий в голове. - Вот это да! - вдруг восхищенно шепчет Элис. - Я никому! Никому! Рот на замок! Только и вы меня здесь не видели! - шепчет она, прикладывая палец к губам, и... исчезая.
Трудно не заметить вздох облегчения, с которым побледневшая Оливия отпускает ее, и румянец возвращается на ее щеки. Мы оба ошеломлены, и, признаться это не все удивления. Элис ничем не выдает свое знание о нас, и даже при нас ведет себя так, словно ничего не было. Я спрашиваю у Оливии, говорили ли они наедине, но она открещивается, что нет, и слава Богу. Что же, а вот меня настигает совсем неожиданны разговор. Его заводит миссис Молоун.

Она осторожна, и по-началу я не чувствую никакого подвоха. Она заговаривает об Оливии ровно так же, как и всегда, и говорит, что на днях, навещая их, застала Адама на лошадке-качалке, которую я смастерил и подарил к его первому дню рождения. Мальчик души не чает в игрушке. Мне приятно это слышать, но разве могу я признаться, насколько?
- Адам замечательный мальчик.
- Он очень привязан к тебе, - улыбается Ангелина. Да, верно... Хотя я учу его называть мое имя. - Аарон, не сочти за дерзость, это все от того, как я люблю тебя... И как беспокоюсь за Оливию... Но, позволь мне один вопрос.
Я поднимаю на нее взгляд. Мы одни в библиотеке.
- Оливия нравится тебе?
В горле пересыхает. Я все опасаюсь, что однажды вся история вскроется с самого начала, но сейчас, кажется, опасаться нечего... Адам так счастливо похож на Оливию, что это уберегает нас.
Не знаю, почему, но я не вижу смысла скрывать. Наверное, мне просто хочется не скрывать, хотя и все правды я не расскажу.
- Оливия прекрасная девушка, миссис Молоун, и я дорожу тем, что наша сохранилась, несмотря ни на что, - отвечаю я. Пространно и ни о чем.
- Аарон, это я знаю. Я говорю о том, что... Ты влюблен в нее? - вдруг восклицает Ангелина и сама же останавливает себя. - Прости... Прости... - она подвигается ко мне, берет мои руки в свои. - Аарон, я не осуждаю, я просто хочу знать. Знаю, твой статус теперь не отменяет твоего обета, но это прекрасное чувство. Джордж бы не добрил, но я... Я бы хотела, чтобы рядом с нею был кто-то, кто любит ее, и кому можно доверять. Ты чистый и добрый мужчина...
- Но я теперь мужчина, - вдруг неожиданно прерываю ее я. - И мое внимание может показаться... непристойным. Миссис Молоун, я люблю вашу дочь. Но это только мое, и я растерян, если вы заметили это. Я не хочу, чтобы заметил кто-то еще.
По крайней мере я уверен, что ее догадка не по наводке Элис...
- Дорогая моя, давайте оставим этот разговор, - целую ее руки.
Со мной она оставляет этот разговор, а вот с Оливией... начинает.

Моя Оливия... После той грозовой ночи минуло более трех месяцев, и за это время после ее разговора с отцом и случая с Элис мы были осторожны как никогда, и все же находили возможность быть вместе. Мистер Молоун радовался, когда Оливия изъявляла желание остаться ночевать у родителей, и затем утром с удовольствием отмечал, что домашний сон идет ей на пользу...

....
..

+1

142

Разговор с Джорджем Молоуном беспокоит Оливию настолько, насколько все это опасно для Аарона. Если только вскроется правда, то девушке и представить страшно, что их ждет тогда. Отец будет настаивать на том, чтобы Аарон покинул их дом и город, разумеется и это еще не самое страшное, что может случиться. Джордж Молоун джентльмен старой закалки и он может потребовать Аарона ответить за свои поступки, за оскорбление семьи и дочери и не посмотрит на то, кто изначально был в этом виноват и что молодыми людьми двигала не только похоть, но и любовь.
Поэтому, конечно, Оливия рассказывает Аарону о том, что сказал ей отец и пусть сейчас им особо не о чем беспокоиться, но через год или два над головой девушки вновь может возникнуть угроза выйти замуж. Джордж Молоун хочет только хорошего для своей дочери, но так же заботится и о репутации семьи.
- У нас есть время в запасе, но его настрой несколько волнует меня. Нам надо быть очень осторожными, мой милый. – они держатся за руки, урвав время побыть наедине и поговорить о том, что произошло.
Оливия не переживает, что отец журил ее за неподобающее поведение. Она боится, что из-за этого они с Аароном могут перестать видеться и что отец решит заняться вопросом ее повторного замужества. И ее мужчина, ее любимый, верный мужчина, так ласково берет ее за руки и целует ее ладони, убеждая, что они обязательно что-нибудь придумают. Если бы он только знал, как отрадно и волнительно ей слышать эти слова. Он наконец не говорит о том, что не знает, что делать, он обещает найти выход, он пытается сдержать обещание, данное ей в их постели, быть с ней и с сыном всегда. И Оливия ценит эти попытки, она верит Аарону.
Однако вопрос веры встает теперь и относительно Элис, потому что юная мисс застает Аарона и Оливию с поличным и нет смысла теперь отговариваться и врать, если и по взгляду пары и так все понятно, что они застигнуты врасплох. Ни Аарон, ни Оливия не успевают среагировать, а лицо Элис на мгновение озаряется улыбкой, счастливой и хитрой, а потом она просит молчать о своем появлении в саду и скрывается из виду. Оливия не может придти в себя и выдыхает, глядя на Аарона.
- Я присмотрю за ней. – обещает девушка. Ни в коем случае их роман не должен выйти за рамки только их двоих.
Однако на этой напасти ничего не заканчивается и новость о любви между Аароном и Оливией как черная оспа распространяется среди семьи Молоун. Аарон рассказывает о разговоре, который прошел между ним и Ангелиной. Она раскрыла чувства мужчины к ее средней дочери и Аарон говорит, что признался ей в этом, потому что не видел смысла скрывать, если это так очевидно.
- Господи, мне кажется, что мы перестаем контролировать ситуацию, Аарон. Но мы ведь так аккуратны.
Да, любовь Аарона к Адаму очевидна и переходит рамки дружеский, это видно всем. А малыш так и вовсе души не чает в мужчине, которого называет папой, но тот отказывается носить этот почетный статус. Адам обожает деревянную лошадку, подаренную Аароном. Сынок вообще не может представить и дня без встречи со своим любимым другом, чьи глаза такого же цвета, как и у него. А Оливия не хочет ничего менять, потому что чувствует, что это правильно.
Но, к счастью, Аарон предупредил ее о разговоре с матерью, и хотя Оливия не может поверить, что Ангелина может завести подобный разговор с дочерью, именно это ее мать и делает. Но Оливия своевременно реагирует, стараясь звучать, как можно нейтральнее. Аарон признался Ангелине в своей любви к Оливии. А что делать самой Оливии?
- Аарон так добр к Адаму. И мальчик от него без ума.
- Да, трудно найти человека более отзывчивого и доброго, чем Аарон.
- Оливия, дочка, я не могу не заметить, как тепло ты отзываешься о нем и как доверяешь ему сына.
- Ты же знаешь, что я очень ценю дружбу Аарона и доверяю ему. Я так часто исповедовалась ему в своих грехах, но он не отвернулся от меня.
- И то правда. Аарон был чудесным священником, но теперь он мужчина. Но ты уделяешь ему внимания все больше.
- Неужели ты тоже переживаешь, что подумает общество о моей дружбе с Аароном? Ты, как и папа, думаешь, что это помешает моему второму браку, который отец мне хочет устроить? – девушка высказывается резко, ей неприятна сама мысль о еще одном насилие в таком виде.
- Нет, Оливия, я не хочу, чтобы и второй твой брак был не по любви. Я хочу, чтобы ты была счастливой. И такой я всякий раз вижу тебя с Аароном. Он очень хороший и добрый мужчина и мне кажется, он очень внимателен к тебе, заботлив, как и подобает мужчине.
Оливия смотрит на мать и закусывает губу. Этот разговор зашел дальше, чем девушка бы хотела и оттого она чувствует себя неловко. А еще потому что мама подобралась очень близко и врать Оливия уже устала. Особенно глядя на то, как добра к ней Ангелина. К ней и к Аарону, потому что мать не поспешила рассказывать мужу о том, что происходит между ее дочерью и мужчиной, который еще недавно был священником.
- Ты же понимаешь, мама, я не могу позволить себе думать об Аароне в таком ключе.
- Но он не безразличен тебе. – продолжает женщина, понимая, что чувства Аарона более чем взаимны.
- Но это ничего не изменит, мама. И давай не будем больше об этом говорить.
Этот разговор закончится и на время воцарится мир и спокойствие, в котором Ангелина действительно не рассказала мужу о любви между детьми, в котором Элис не рассказала о тайне сестры и хорошего друга. И все же скрываться было все тяжелее.
Оливия порой оставалась у родителей, чтобы ночью проскользнуть к Аарону в его дом, к своему любимому мужчине, к своему родному человеку. Только с ним она чувствовала себя в безопасности и совершенно счастливой. Прежде Оливии казалось, что их любовь это и проклятье и благодать, но теперь же она чувствовала не божественное вмешательство. Любовь Аарона перестала быть для нее чудом, она стала ее жизнью, ее глотком воздуха, ее дыханием, кислородом. Без чуда можно прожить, но невозможно прожить без Аарона, этого мужчины, который доводит ее до исступления, который так любит ее и говорит об этом. И Оливия любит, безумно, невероятно. Это чувство так захватило ее, с головой унесло течением на дно самого глубоко моря. Она никогда больше не испытает ничего подобного и уже не сможет жить без Аарона.
- Ты знаешь, как я люблю тебя, милый? Это не передать словами, настолько это сильное чувство. И никакие самые откровенные книги не смогут рассказать, что я хочу сделать с тобой, как хочу любить тебя и отдаваться тебе. – шепчет она однажды ночью, утопая в теплых объятиях своего мужчины. – С тобой я чувствую себя сильнее, увереннее. И я не вру людям, когда говорю, что мы мой друг. Ты – самое лучшее, что могло со мной произойти и самое лучшее, что есть во мне. И с тобой я ничего не боюсь.
Однако все же стало страшно, когда Адам вновь заболел в декабре и Оливия не находила себе места в большом и пустом доме. Ей так нужна была поддержка Аарона, и он сам стремился к малышу, чтобы побыть с ним, успокоить его, когда жар вдруг давал о себе знать и малыш хныкал и плакал, зовя то маму, то папу и никоим другим образом не мог объяснить, что ему было плохо. в такие моменты Оливия теряла всякий контроль над собой, отправляя прислугу и закрываясь с Аароном и сыном в одной комнате и стоя рядом с мужчиной, кладя голову на его плечо и наблюдая за плачущим сыном. Она не знала, как помочь сыну, кроме как лекарствами, выписанными доктором Льюисом. Но бедный малыш, он так страдал и Оливия была рада, что внимание семьи сейчас увлечено беременной Элизабет, которая не стеснялась козырять своим положением, наслаждаясь похвалой и беседами.
- Тшш, маленький, тихо. Скоро все пройдет. – нашептывает Оливия, укачивая сына и целуя его в горячий от поднявшегося жара лобик. – Может, стоит еще раз вызвать врача, как ты думаешь? Я уже не знаю, что делать. Ты не сможешь остаться на ночь? – вдруг спрашивает Оливия, подходя к мужчине и поднимая на него полный надежды взгляд. – Я не смогу сомкнуть глаз, я точно знаю. Ты знаешь, мне все равно, что подумают люди. Что это за общество такое, которое запрещает вдове с ребенком просить помощи у доброго друга?

+1

143

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Однажды, когда нам удается снова оказаться наедине, Оливия, вместо того, чтобы попытаться сделать вид, будто собирается слушать меня о том, как идут дела в ее владениях, рассказывает мне о том, что говорила с матерью. Вернее, что миссис Молоун сама заговорила с нею о моих чувствах. Оливия подробно пересказывает мне все, что прозвучало, и я не без улыбки отмечаю, что  ее матушка все же ни словом не обмолвилась о моем ей признании, и говорила так, словно нашей с нею беседы и не было. Кто бы мог подумать, что Ангелина такая искусница по части выведывания тайн и их хранения! Милая, славная женщина...
- Ну что же, пусть она считает, что мы боимся признаться друг другу о симпатии. Я не думаю, что она поделится этим с твоим отцом, - отвечаю я. Признаться, это беспокоит. Оливия права, мы как будто и правда теряем контроль над ситуацией, но я не представляю, что еще мы можем предпринять. Мы стараемся быть осторожными, но нам обоим все кажется, что на нас как-то иначе смотрят, оценивают каждый наш шаг, что уже появляются слухи... Но как же ценны эти короткие мгновения наедине, эти ночи, каждая из которых - самое главное событие!

- Я знаю. Я люблю тебя так же сильно, и еще больше, - отзываюсь я Оливии, - с каждым днем.
А каждый день приносит что-то новое. Элизабет и ее супруг возвращаются наконец, рассказывая о том, как гостили в Чикаго, у родственников мистера Беннета. Теперь они гостят у Молоунов перед тем, как поехать домой - плантация Беннетов в двух днях пути. Изменения происходят и в жизни Элис. Однажды младший сын мистера Сеймура приезжает просить ее руки, и Джордж дает согласие под счастливые и нетерпеливые улыбки своей младшей дочки. Молодые люди так юны и баззаботны в своей радости... Свадьбу назначают на следующий апрель, и все теперь вертится вокруг невесты.

В День Благодарения вся семья собирается вместе, за одним столом, и, когда я вызываюсь проводить Оливию и Адама, мистер Молоун говорит, что сделает это сам. Ну что я могу возразить! Мы напрямую не говорили с ним о моем внимании к его дочери, но от Оливии я знаю ,что это вызывает его опасения перед другими. Однако на помощь внезапно приходит Элис. Мистер Сеймур тоже собирается уезжать, но она непременно хочет проводить его, и была бы признательна, если бы я составил ей компанию.
- Папочка, мы проедем с Джимом только до усадьбы Оливии, все вместе убедимся, что она дома, а дальше он поедет один. Мы вернемся с мистером О'Коннелом. Ну же!
И это срабатывает. Мы действительно расстаемся с Сеймуром, и должны бы с Элис повернуть домой, но та вдруг сообщает, что мы остаемся у Оливии.
- Пошлем служанку, пусть скажет родителям, что я замерзла и осталась у тебя, а Аарон со мной - чтобы доставить меня домой утром, - и я, и Оливия смотрим с недоумением. - Ну что вы какие непонятливые! Даже Адам понял, да, пуговица? Побудьте вдвоем. Только тихо.

Но никакого прикрытия нам не нужно, когда заболевает Адам. И я не ищу оправданий, почему я езжу навещать его, задерживаясь допоздна и на ночь... Малыш заболел, и заболел тяжело. Мой маленький мальчик страдал, а мы делали все, чтобы помочь ему хоть как-то облегчить его муки. Доктор Льюис привез все необходимые лекарства, мы давали их строго по времени... Однако мальчик кашлял, задыхаясь от жара, который все никак не отступал, и сколько же страха было в глазах моей любимой... Однажды, в период короткого забыться нашего сына, я услышал, что она плачет, тихо и бессильно. Температура держится уже третий день...

- Я останусь, - отвечаю я. - Эмили, - зову служанку, - подай мне простынку, вымочи ее в прохладной воде и дай мне.
Я забираю у Оливии Адама, снимаю с него тонкую рубашку и заворачиваю в кусок принесенной ткани. Укачиваю.
- Оливия, поспи, прошу тебя. Я посижу с ним и разбужу тебя сменить меня.
Она упирается, говорит, что останется, но усталость постепенно берет свое, и она засыпает прямо в кресле, пока я ухаживаю за мальчиком. Он засыпает только под утро, даже не стал кукситься, когда я дал ему микстуру. Уснул на моих руках, и я не стал укладывать его. Я только и успел что переодеть его в чистую сорочку, и на рассвете, когда сам теряю различия между дремой и бодрствованием, вдруг чувствую, что мягкий хлопок намок. Адам вспотел, и совершенно точно его лоб больше не пышет жаром... Только теперь я опускаю его в колыбель, раздевая и вытирая. Укутываю одеяльцем и... падаю на колени. Господи... Благослови. Это были самые тяжелые дни в моей жизни. Страдания моего сына, в которых я не знаю, как помочь, которые я готов забрать себе... Испуг Оливии, моей маленькой женщины, которая не отпускала малыша с рук, проживая с ним каждую секунду так, словно ее саму терзала лихорадка...

Смотрю на нее, спящую, и вижу, какое тревожное и грустное ее лицо даже во сне. Я не буду ее и засыпаю сам, а потому Оливия одна проснется и увидит, что опасность миновала, и к полудню Адам проснется совершенно теплый, а не в горячке. Ему потребуется немало времени, чтобы окрепнуть, но ведь это уже пустяк! И радость будет так велика, что ни мистер, ни миссис Молоун не скажут ничего ни мне, ни Оливии насчет того, что я все время болезни был с их дочерью в ее доме. Наедине, не считая слуг.

мы будем беречь Адама как зеницу ока весь остаток зимы и весну. Мы помянем Оливера Брауна, а затем выдадим замуж Элис, и это будет самая счастливая свадьба среди всех, что были в этой семье. И я не знаю, что между младшей дочкой и отцом произойдет странный, но такой важный для нас с Оливией разговор.

- Теперь осталось устроить счастье твоей сестры, Элис. Подыщем ей достойного джентльмена, и мы с матерью будем наконец спокойны.
- Папа! Не нужно искать джентльмена. Подыщите лучше себе очки, потому что только слепой не видит, что лучшего кандидата, чем Аарон, не отыскать.
- Элис! Что ты говоришь! Все знают, что Аарон несет обет...
- Тогда отправьте их с Оливией и Адамом туда, где никто не знает Аарона! Папа! Ну в самом деле. пусть она будет с тем, кого сама хочет, а не потому что так надо!

И хотя Элис прекрасная невеста, для меня нет никого прекраснее Оливии. Она окончательно простилась с трауром, и это новое платье необыкновенно. Мы снова как будто оказываемся в том дне, когда она очаровала меня - так же весела и счастлива она сейчас, правда, ее главный кавалер - наш сын.

....
..

+1

144

Что бы она делала без этого мужчины, который вместе с жарким полуденным ветром влетел в ее жизнь и закружил в вечном лете? Аарон так помогает ей, хотя положение их становится двусмысленным и оба это понимают. И все же невозможно уже расстаться, когда они так близко, когда они уже до невозможности сплелись нитями судьбы и жизнью их сына. Оливия благодарна Аарону, что сейчас он уступает ей, оставаясь у нее, несмотря на слухи, которые могут возникнуть. И понимает, что дело даже не в ней самой, а в том, как ее мужчина волнуется за сына. Перед этой тревогой меркнет весь остальной мир.
Девушку все же смаривает. Усталость и переживания дают о себе знать и она не замечает, как засыпает в кресле, пока наблюдает, как Аарон ходит с малышом, пытаясь успокоить бедное дитя. Адам так любит его, так льнет к нему и девушке нравится эта непосредственная детская любовь. Для него не существует условностей, не существует общественного мнения и приличий. Он просто любит этого мужчину и доверяется ему, как родному отцу. И как же больно, что Аарону приходится все же быть на некоторой дистанции от малыша, чтобы соблюдать правила этого мира. Как бы Оливии хотелось вот так же, любить Аарона, несмотря ни на что и держать его за руку на глазах у других, не скрываясь самой и своего чувства.
Когда она проснется, то тут же бросится к сыну, чтобы посмотреть, что с ним. И с радостью для себя отметит, что жар спал и дыхание сына уже не такое тяжелое, как прежде. И милая мордаха не куксится от недуга, а сияет самым ангельским видом. Аарон спит, тоже устав от этих переживаний и Оливия не хочет его будить. Она велит прислуге заварить покрепче чай и подготовить сытную еду, но прежде оставит легкий поцелуй своему мужчине. Как же она его любит!
И не хочет, чтобы он уходил.
Но им придется расстаться. Ааарон более не может задерживаться в ее доме, но девушка знает, что очень скоро он вернется, чтобы вновь проверить сына и ввести Оливию в курс дела на ее плантациях. Это все еще было уловкой для всех, чтобы Аарон мог быть с ней и сыном чаще. Хотя чем дальше шло время, тем больше внимания к себе приковывала пара Оливии и Аарона и то, как много времени они проводят вместе. Но толк ведь был от уроков Аарона. Оливия действительно стала во многом разбираться. И все же ей было до безумия приятно наблюдать за своим мужчиной, когда он так мудро рассуждал о прибыли и цифрах. А когда мужчина слишком увлекался, девушка просто проводила рукой по его волосам, по щеке, обросшей такой соблазнительной щетиной и этот жест был тонким намеком Аарону, что девушка просит поцелуя. Легкий пятиминутный перерыв.
Хотя Ангелина больше не заводила разговоров о чувствах ни с Аароном, ни с Оливией, Элис напротив же поражала своим участием в деле сестры. Именно благодаря ей, во многих случаях, Аарон и Оливия могли побыть вдвоем. Хотя немного это все же тревожило Оливию и отношение Элис к этому всему.
- Ты всегда была плутовкой, сестренка. Но я никогда и представить не могла, что ты поддержишь меня в такой ситуации.
- Моя дорогая Олив, - смеется Элис, беря сестру за руку. Она сейчас совершенно счастлива, потому что до чертей в глазах любит своего жениха. – Ты говоришь глупости! Кто как не я стала твоим гуру в подобных вопросах. – Оливия краснеет. Да, да, краснеет, потому что понимает, о чем говорит ее младшая сестра и не может не вспомнить о том, какой удовольствие приносят ласки Оливии, которые она вычитала именно в книге, которую посоветовала Элис. – Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Тем более, только Аарон может справиться с твоим нравом, моя дорогая. Такого мужчину нельзя упустить. Ты же любишь его?
- Больше жизни. – признается девушка, растроганная таким признанием сестры.
- И он тебя любит. И вы глупенькие, если думаете, что это никому не заметно.
Этот разговор, конечно, останется между ними. Но у Элис будто пророческий дар, потому что через несколько дней, после ее свадьбы, когда Оливия гостит в совсем опустевшем доме родителей, отец внезапно вызывает ее в кабинет, прося оставить сына на поруки матери. В кабинет. Кабинет обычно предназначался для серьезных разговоров. И Оливия не видела ничего хорошего в ближайшем будущем.
- Оливия, я хочу с тобой серьезно поговорить. И разговор этот касается твоего будущего.
- Прошу тебя, папа, - тут же не выдерживает девушка, срываясь, - если ты вновь хочешь поговорить о будущем браке, то я не хочу говорить об этом.
Оливия только избавилась от траурного платка и теперь официально в обществе числилась не просто как вдова, а как вдова на выданье.
- Мы поговорим об этом, Оливия. Сейчас. – и тон мужчины не терпит пререканий.
- Но я не хочу замуж. Мне хорошо и одной и я не хочу вновь утомлять себя поисками жениха, принимать чьи-либо ухаживания и размышлять о том, как этого мужчину воспримет Адам.
- Не потому ли ты не хочешь это делать, потому что уже нашла подходящего кандидата?
Оливия цепенеет. Именно в это мгновение она не может контролировать мимику своего лица и она смотрит на Джорджа, отчаянно пытаясь выбросить из головы мысли, что он все знает о ней и Аароне.
- Не понимаю, о чем ты.
- Я наивно полагал, что отношения между тобой и Аароном только дружеские, прорастающие еще из времени, когда он был священником. Я был слеп, но посмотрев на вас, на то, как ты ведешь себя с мужчиной, я наконец понял, что между вами далеко не дружба.
Оливия сглатывает, опуская глаза и пользуясь минутой тишины, чтобы расправить ткань платья.
- Аарон очень помог мне в моем горе, когда погиб Оливер. Он и сейчас помогает мне. И он добр к Адаму…
- И это тоже наталкивает меня на определенные мысли. Не пытайся увернуться от ответа, дочка и не смей делать из меня дурака. Это непочтительное отношение к отцу. То что ты испытываешь к этому молодому человеку – это любовь?
Оливия молчит. Молчит и не знает, что сказать, потому что она зажата в угол.
- Ты приглашаешь его к себе в дом, ты позволяешь ему быть с твоим сыном, воспитывать его. Ты потакаешь желанию Адама называть этого мужчину своим отцом. На праздниках ты держишься рядом с ним, будто вам двоим связали руки. Ты подписалась на обучение арифметике, интереса к которой я никогда за тобой не наблюдал и сама же попросила Аарона обучать тебя. Ты…
- Да!
- Оливия…
- Да! Да! Да! Я люблю Аарона! Что ты еще хочешь услышать?
Это срыв. Оливия теряет над собой контроль, потому что внезапно отец вытащил на свет все самые очевидные причины, которые бы позволяли любому, кто только пожелал бы присмотреться, понять, насколько близки на самом деле отношения между Аароном и Оливией. И девушка просто не выдерживает, потому что эта ложь сдавливала ей горло уже давно. Казалось, что она привыкла врать. Но то, как постепенно об их любви узнавали ее близкие члены семьи начало выбивать почву из-под ног. И Джордж Молоун стал последним звеном во всей этой истории.
Возникает пауза. Долгая и гнетущая. Оливия дышит быстро и прерывисто, боясь поднять глаза на отца вновь, после своего пылкого признания. А на крики дочери прибегает миссис Молоун, проверяя, что все хорошо. Она тоже встревожена, потому что видит покрасневшее то ли от волнения, то ли от гнева лицо своего мужа.
- Джордж, что здесь происходит?
- Оставь нас, Ангелина. Этот разговор только между мной и нашей дочерью. – тон такой приказной и сухой, что женщина не имеет право сказать что-то в ответ своему супругу и только удаляется.
А Джордж наконец находит в себе силы заговорить, не сцепив зубы, как до этого.
- Ты полюбила мужчину, который обязался никогда не брать себе жену?
- А почему это должно остановить меня?
- Потому что это безрассудно!
Господи, но именно из-за этого мужчины она и поступала прежде так безрассудно, сбегая к нему, в его маленький дом, возле церкви, выносив от него ребенка. Все это было ради него, ради его любви. Обет безбрачия или сан никогда не делали Аарона особенным. Особенным он был, потому что полюбил Оливию несмотря на все запреты, несмотря на путь, избранный им. И это чувство было взаимным и будет таковым всегда. Что бы ни сказал ее отец.
- Эти чувство обоюдны? – спрашивает тихо Джордж Молоун. – Ответь мне, Оливия, эти чувства исходят только с твоей стороны? Отвечает ли Аарон тебе взаимностью или все эти средства, чтобы остаться с ним наедине сделаны только для того, чтобы привлечь внимание этого молодого человека к себе?
Вот как он считает? Оливия вскидывает полный вызова взгляд на отца. Он считает, что инициатива исходит от нее, что она просто коварно соблазняет Аарона. Как низко со стороны отца так думать о ней. А впрочем, разве может он теперь думать по-другому, если столько раз ловил свою дочь на вранье и грехе?
- Я не знаю. Он не отказывает мне в помощи, как ты мог заметить. – и все же, как бы ни жгло желанное признание, но Оливия хочет защитить Аарона от отца. Она не может представить каким будет решение Джорджа Молоуна относительно Аарона, если она скажет, что их чувства взаимны. Джордж Молоун был человек чести, он всегда поступал так, как считал правильным.
Увы, Оливии сейчас не прочесть его мысли о том, что он переживает за дочь. И если бы чувства Аарона к Оливии были взаимны, то в глубине души мистер Молоун был бы этому рад. Потому что хоть и не часто и запрещая себе подобные мысли, но он думал о том, что Аарон мог бы стать ему замечательным зятем, ведь сыном он уже стал.
Но Оливия не верит отцу и поэтому не признается в истинных чувствах Аарона. А за свои она готова ответить.
- Как давно ты любишь его?
С первого дня. С самой первой их встречи, когда глаза их встретились, когда она поняла, какой ласковый и небесный у него взгляд, теплый. С того самого дня, как она отдала ему свое сердце и даже не заметила этого.
- Это происходило постепенно. После смерти Оливера.
Отец смотрит на дочь и внутри него смятение, но снаружи он холоден как лед.
- Иди к себе в комнату. Сегодня ты останешься у нас. – Оливия пытается что-то сказать, но… - Я так сказал. И я запрещаю тебе видеться и говорить с Аароном, пока я не разрешу.
- Ты не можешь мне запрещать.
- Не смей мне дерзить! – мужчина ударяет рукой по столу и девушка вздрагивает от страха и неожиданности. – Отправляйся!
Аарон прибудет с плантации вечером. Когда он придет, Адам будет на руках у Ангелины, но самой Оливии он не застанет. Она не спустится встречать любимого. Разве что к ужину, который пройдет в напряженной обстановке. И тогда даже, она побоится лишний раз взглянуть на Аарона, боясь, что отец что-то замыслит. А Джордж Молоун уже замыслил поговорить с молодым мужчиной так же наедине, так же в кабинете, но после ужина. Он во что бы то ни стало должен выяснить как относится Аарон к Оливии, как воспринимает ее, как женщину и мать чужого Аарону ребенка, как относится к встречам, к которым так стремиться молодая девушка и имеет ли юноша какие-то намерения, относительно дочери своего друга.
От этого разговора и будет зависеть будущее, как минимум трех человек.

Отредактировано Lucia Varys (Пн, 8 Авг 2016 22:43)

+1

145

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Происходит что-то очень странное этим вечером. Я возвращаюсь с плантаций и узнаю, что Оливия и Адам остались ночевать здесь, но только радости мне это не приносит, потому что ужин проходит совершенно не так, как это бывало обычно. Оливия как будто подавлена, она не в настроении и большей частью молчит, словно не хотя отзываясь на попытки миссис Молоун завести разговор. Мистер Молоун так же молчалив, и те короткие несколько фраз, что мы адресовали друг другу касались только работы. Что за кошка пробежала между этими двумя? Ну же, Оливия, взгляни на меня!

Мы завершаем ужин в молчании, и только Ангелина напоминает, что через полчаса будет чай с пирожными. Адам на ее руках уже отлично знает это слово и начинает радостно хлопать в ладошки. Кажется, он один здесь в прекрасном расположении духа... Оливия говорит, что пойдет наверх, но мать просит остаться с нею внизу и поиграть с сыном. Я не понимаю, почему из этого круга исключен я, но тут мистер Молоун просит меня пройти с ним в кабинет и переговорить. Оливия, почему твои глаза полны тревоги? Неужели тебя выдают замуж? Но к чему тогда эта приватность?

Я иду за Джоджем и по его просьбе плотно закрываю двери кабинета. То, что произойдет здесь... Я буду словно находиться в оцепенении. Я запомню каждое слово, но не вспомню, что я делал и как держался все это время.

- Аарон, я должен поговорить с тобой об Оливии... - мистер Молоун вздыхает, садясь за свой стол, выжидает паузу, видимо, решая, с чего начать. - Я имел с нею беседу сегодня, и не вижу смысла откладывать разговор с тобой, поэтому мы здесь. Оливия призналась мне, что после смерти Оливера, царствие ему небесное, ее чувства к тебе... Они появились, и ее симпатия к тебе как к другу изменилась. Она призналась, что любит тебя, Аарон.
У меня в горле пересыхает.
- В самом деле? - выдавливаю я.
- Да. И, конечно, я не должен говорить с тобой об этом, ведь... Как же сложно мне найти слова...
- Ведь я обязан хранить безбрачие, - подсказываю, и в голосе моем что-то сродни раздражению.
- Да! Аарон, я не хочу оскорблять тебя ничем. Видит Господь, я люблю тебя как своего сына, но не должен тревожить тебя тем, от чего ты сам добровольно отказался. Я должен был сказать Оливии, чтобы она выкинула из головы эти мысли и перестала навязывать тебе себя, прикрываясь дружбой. Это нечестно по отношению к тебе. Ты знаешь нашу тайну, и как бы мне ни было больно признавать грех моей дочки, я люблю ее и желаю счастья. Поэтому, Аарон... поэтому, вместо того, чтобы образумить ее я сам спрашиваю у тебя, есть ли у тебя к ней что-то, что можно считать взаимностью?
Смысл его слов не сразу доходит до меня. Мне требуется время, которое Джордж принимает за молчаливое возмущение.
- Прости, прости меня, Аарон. Я поговорю с Оливией и попрошу ее оставить свои мысли о тебе. Этого и следовало...
- Я люблю вашу дочь, - отвечаю я, перебивая его. - Я люблю Адама и считаю вашу дочь самой прекрасной женщиной на свете, чьей любви я не достоин, потому что связан обетом. Я не могу изменить свое отношение к ней. Уже не могу, - я говорю тихо, но мне кажется, что кричу. - Вы знаете, что я по-прежнему могу отправлять все таинства? Они будут незаконны, но иметь силу в глазах церкви и людей. Так же как будто и мой обет безбрачия... Каждый раз, когда я вижу вашу дочь, я думаю о том, что только мне решать, обязателен ли он теперь, но, увы, общественное мнение устроено иначе. Я был бы счастлив, если бы Оливия оказала мне честь стать моей женой, но я понимаю, что здесь это не возможно. Поэтому, мистер Молоун, будьте уверены, я не открою Оливии своих чувств. Я буду другом ей и Адаму, буду опекать и помогать. Они будут счастливы - и я буду счастлив.

Он должен перебить меня. Должен закричать, что я безумец. Что я помышляю о его дочери за его спиной. Мистер Молоун, я даже сейчас лгу вам в том, что якобы отказался от нее и довольствуюсь тем только, что могу видеть ее. Я беру ее ночью под крышей этого дома. То медленно и осторожно, то грубо и резко. И она отвечает мне. Ваш внук - мой сын. Мое сокровище. Я был и остаюсь любовником вашей дочери, с которым она покрыла вашу голову позором и изменяла мужу.

Мистер Молоун встает и идет вон. Он отворяет двери, через которые вышвырнет меня... Я медленно оборачиваюсь, не ощущая пола под ногами.
- Оливия! Оливия! Или сюда! - зовет он и, едва дочь появится, буквально за руку затащит ее в кабинет, оставив жену по другую сторону двери в полном замешательстве.
Оливия дрожит как осиновый лист, глядя большими зелеными глазами то на меня, то на отца. Родная, я не знаю, что происходит.
- Если то, о чем вы говорите... - он не смотрит на нас, но отчаянно ищет, за что зацепиться взглядом, и я волнуюсь теперь уже не столько за нас, сколько за него. - Если это так серьезно... То вам нужно уехать. А мы... мы с матерью что-нибудь придумаем. Нам теперь недолго смотреть в глаза людям, а девочки устроили свою жизнь, чтобы переживать, что заговорят о вашей.

Я не верю. Всему не верю. Своей реальности не верю. Но сердце так стучит, что я точно живой. А глаза Оливии так горят, что я точно знаю - все происходящее не плод лихорадки.
- Я люблю тебя, Оливия. Я сказал об этом твоему отцу. И если ты чувствуешь то же... Скажи мне, - но мы вынуждены играть. Даже сейчас мы вынуждены обманывать. Но если это позволит мне больше не скрывать свою любовь, не прятаться... я готов. Простите меня, мистер Молоун, мой друг, мы просто не можем иначе. Ради вас.

Я смотрю на Оливию. Любовь моя. Это конец. Я не знаю, как все сложится, но мы не будем больше скрывать от твоих родителей. Больше не будем.

....
.

Отредактировано Aaron Levis (Пн, 8 Авг 2016 23:40)

+1

146

Даже в самых своих страшных фантазиях Оливия не могла представить, что отец захочет поговорить с Аароном наедине так, как с ней он говорил до этого. Их ужин проходит тихо и напряженно, но Оливия не решается нарушить тишину, отвечая только на вопросы матери, и опасается мыслей отца, которые он прокручивает сейчас в своей голове. И даже после ужина Оливия не нарушает запрет отца на общение с Аароном. Она хочет удалиться в свою комнату, но мать убеждает ее остаться с сыном, а Джордж Молоун просит Аарона уделить ему время для важного разговора.
Все это время, пока Аарон находится в кабинете отца, Оливия всеми силами пытается отвлечь себя на сына, но все же нет-нет, да словит себя на страхе, что сейчас Аарон выйдет из кабинета отца и все между ними будет кончено. Сколько раз в этой жизни она уже переживала этот страх, что все между нею и ее любимым подойдет к концу и сколько же раз они переживали этот страх вместе, преодолевая преграды и оставаясь верными друг другу.
- Оливия!
Девушка только с третьего раза слышит голос матери и обращает на нее затуманенныйвзгляд.
- Что происходит? Что делает твой отец?
Если бы только Оливия могла рассказать матери! Но для того, чтобы она поняла, придется начать рассказ с самого начала, а это совершенно невозможно. Оливия будто вновь лишилась всяких сил, как после смерти Оливера.
- Я не знаю, мама.
А ведь Оливия и правда не знает, о чем идет беседа между ее отцом и ее любимым. Если только отец просит Аарона покинуть город, Оливия уж не сможет этого вынести. Она не допустит, чтобы Аарон уехал, она все сделает, только бы он остался.
Но когда отец внезапно зовет девушку, вся ее смелость куда-то девается и она как ребенок, почуявший наказание за шалость, не хочет идти и признавать свою ошибку. Ей кажется, что это конец, ей кажется, что сейчас случится что-то настолько страшное, что повернуть время вспять не получится и исправить все на этот раз не выйдет.
Оливия встревоженным взглядом спрашивает у Аарона, что случилось, но он никаким образом не дает ответа на ее вопрос и кажется, растерян не меньше чем девушка. Сейчас как никогда ей хочется взять мужчину за руку, чтобы чувствовать, что он рядом, что они справятся во что бы то ни стало.
А потом вдруг Джордж Молоун говорит то, от чего сердце Оливии замирает, а потом запускается с новой силой. Он принимает их любовь и одобряет их дальнейшие отношения, хотя видно, как нелегко ему принять подобный союз, который несомненно будет осужден обществом. Но Оливии плевать на общество. Она не может поверить в то, что слышит.
- Я не понимаю…
Она даже не может среагировать на происходящее. Что ей сказать? Что отец все не так понял? А что сказал ему Аарон и о чем была беседа, что в итоге она привела к такому?
- Я люблю тебя, Оливия. Я сказал об этом твоему отцу. И если ты чувствуешь то же... Скажи мне.
Оливия медленно переводит растерянный взгляд на Аарона. Но ведь ее отец знает о ее чувствах к Аарону? Выходит, что и Аарон признался, но для отца все выглядит так, будто они и не знают о взаимной симпатии. Да, Оливия говорила что не знает, насколько нежно Аарон относится к ней. Значит и Аарон не знает? Разбираться в этом чертовски тяжело.
А Оливии и не нужно. Она верит своему мужчине. Она следует за ним инстинктивно и он давно уже стал ее собственным чувством самосохранения.
- Я люблю тебя. Я больше… я больше жизни люблю тебя. – шепчет она глядя на Аарона и то, что происходит сейчас внутри нее нельзя описать словами.
Наконец эти слова не были сказаны в утайке от других, за закрытой дверью и торопливым шепотом, боясь спугнуть удачу. Ее отец здесь и он слышит ее признание. И это настолько выбивает Оливию из этого состояния тревоги, что у нее ноги подкашиваются. Она так сильно переживала, волновалась о том, что происходило за закрытой дверью этой комнаты и вот оказывается что произошло. Каким бы ни был этот разговор, но именно благодаря ему, девушка сейчас может вдохнуть, будто и не дышала все это время.
- Я люблю тебя. – она подходит к своему любимому, протягивая к нему руки и он с готовностью берет их в свои. – Люблю тебя. – Оливия не понимает, что плачет, хотя совершенно точно это от радости и столь большого количества накопленных эмоций. Они так долго ждали этого и уже не надеялись, что когда-нибудь смогут вот так быть близко друг к другу, не стесняясь посторонних. – Я очень люблю тебя, Аарон. – ей нравится произносить эти слова вслух, чувствуя, как твердеет ее голос, но как дрожит все внутри от этого пережитого ужаса неведения. Но она улыбается.
Джордж Молоун наблюдает за этой картиной и только сейчас понимает, какое сильное чувство Оливия испытывает е молодому мужчине. При другом случае, он бы не смог найти зятя лучше, чем Аарон. Но сейчас положение мужчины, словно петля затягивается на шее любимой дочери мистера Молоуна. Если бы он только знал, что Оливия уже давно погрузилась на дно самого глубокого моря, еще в тот день, когда пришла к Аарону в дом и осталась там, отдав ему свою честь. Но он не знает и не узнает никогда.
- Что ж, раз мы все выяснили, – подытоживает Джордж Молоун, но все же как-то теряется, не способный подобрать слов. – думаю, вам теперь многое предстоит обдумать и обсудить. Куда вы поедите и когда. На что будете жить, ведь придется все поднимать с нуля. Конечно, мы с твоей мамой поможем, если понадобится. И плантации приносят хороший доход…
Оливия видит, как заговаривается ее отец и ее тревожит его состояние. Она еще никогда не видела отца таким растерянным и она сейчас как никогда понимает, как трудно ему сейчас отклониться от укладов своей жизни, чтобы позволить совей дочери сбежать в другой город, а возможно и другую страну, чтобы она была счастлива.
- Папа… - неуверенно зовет отца девушка, пытаясь воззвать к его разуму. И ей и хочется подойти к нему, но мистер Молоун сам останавливает свой поток предложений и подходит ближе к дочери, которая сейчас в руках чужого мужчины.
Он смотрит на них обоих.
- Вы уверены, что вы готовы к такому? Переехать в чужой город, без связей и друзей. Вас там никто не будет знать. Оливия, у тебя же сын. Подумай, каково Адаму будет переносить эту тяжелую дорогу. Стоит ли оно всего?
Девушке тяжело слышать такую боль и тоску в голосе отца. Они попрощаются, возможно, навсегда, потому что ни Оливия, ни Аарон не смогут вернуться в этот город, если сбегут. Оливии хочется плакать потому что самое великое для нее счастье быть с любимым мужчиной обращается горем для ее любимой семьи. Она поднимает глаза на Аарона и видит, что мужчина тоже в смятении. О чем он думает сейчас? Сомневается ли в правильности их решения или же сомневается в самой Оливии?
- Мы уверены. – кивает девушка, теснее прижимаясь к своей любви. – И оно того стоит, папа. С Аароном я счастлива. И буду счастлива, где бы мы ни были. – главное, что они будут вместе. С сыном. Втроем. А потом, как только они обживутся, пережив этот тяжелый этап в жизни, у них будут еще детки.
Джордж Молоун смотрит на Аарона и дожидается его ответа, а потом вздыхает. При других обстоятельствах, он был бы несказанно рад за Оливию и Аарона. Но сейчас его дочь собирается покрыть свою голову позором, так же как и свою семью. Если бы только остальные дочери Молоун не были пристроены, Джордж никогда бы не допустил подобный союз.
-Я позову и подготовлю вашу мать. Как только вы все решите между собой, выходите в гостиную. – тихо отзывается мужчина и внезапно Оливия замечает, как опущены его плечи. Впервые будто она понимает, насколько действительно стар ее отец. Он старел все больше, с каждой свадьбой его дочерей и сейчас будто подошел к возрасту вплотную.
Он удаляется из кабинета, оставляя Аарона и Оливию одних и только тогда девушка будто сдувается. Она не позволяет прорваться панике, но голос ее дрожит, когда она заговаривает.
- Он говорил со мной сегодня. Спрашивал о моих чувствах к тебе и я призналась, у меня не было выбора. Прости меня. - девушка трется носом о шею любимого и закрывает глаза, вдыхая запах своего родного мужчины. – Он запретил говорить с тобой и я не могла никак сказать тебе о разговоре. Аарон… Я испугалась, что он попросит тебя покинуть город. Я бы не смогла без тебя.
Ей не верится, что все это происходит наяву и Оливия сама не понимает, как еще не лишилась чувств от пережитого страха. Ее глаза все еще блестят от слез. Ее терзают мысли о том, какую боль она причинила отцу, и в то же время, она не может поверить своему счастью.
- Это все не сон? Я до сих пор не могу поверить. Милый, любимый мой, неужели все закончилось? Неужели нам больше не придется прятаться и мы сможем быть вместе? Мы теперь можем пожениться?
Конечно, Оливия не имеет в виду пышную церемонию и множество гостей. Но ей так хочется наконец назвать своего любимого мужем.
- Если ты хочешь взять меня в жены. - добавляет девушка, улыбаясь и чувствуя себя самой счастливой. Теперь Аарон может сделать ей предложение и все наконец таки встанет на свои места.

+1

147

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Мне все кажется сном, плодом моей лихорадочной выдумки, но мистер Молоун действительно теперь знает все, но не гонит меня с проклятьем, а спрашивает свою дочь, готова ли она пожертвовать всем ради того, чтобы быть вместе со мной, и готов ли я на это. Оливия отвечает ему за нас обоих, и мне нечего добавить. Я обнимаю мою любовь и прижимаюсь губами к ее виску, закрывая глаза. Вдох-выдох. Простите, Джордж, но я не могу противиться этому желанию.
- Я люблю тебя, Оливия.

А мужчина сникает, растерянно, обескураженно. Наверное, он удивлен самому себе не менее, чем нам, и говорит, что дает нам время обговорить все, пока он подготовит миссис Молоун к новостям. И мы остаемся наедине, и я только теперь начинаю понимать всю реальность произошедшего. Я смотрю в блестящие от слез радости и облегчения глаза Оливии, беру в ладони ее лицо и беззвучно смеюсь, прижимаясь своим лбом к ее, ощущая ее дыхание на своих губах. А она отрывается от меня, только чтобы опустить кружащуюся голову на мое плечо и быстро и взволнованно прошептать о том, что случилось сегодня и что сделало этот разговор сейчас возможным.

Оливии, как и мне, до конца не верится в то, что мы оба не спим. Но мы друг у друга реальны!

- Это все правда, любовь моя. Правда, - отвечаю я ей. - И я хочу назвать тебя женою перед всеми, - но только если бы все было так просто. Я усаживаю Оливию на софу и присаживаюсь рядом. Нам нужно многое обсудить теперь, и это нельзя откладывать даже несмотря на то, что сейчас мы так обескуражены, что едва ли трезво осознаем все до конца. - Нам придется уехать. Не из штата, Оливия, из страны, - заглядываю в ее глаза. - Я не хочу однажды встретить человека, который узнает меня, и откроет правду о том, какой обет я нарушаю. Не хочу навлечь на тебя позор. Нам нужно подумать вместе, куда мы поедем. Оливия, это будет непросто. Много раз, представляя то, как мы могли бы жить, я думал о том, что мог бы разыскать своего дядю в Австралии. У моего отца было два брата, и, когда его не стало, меня забрал дядя Кристофер, посчитав, что я мал для того, чтобы посадить меня на корабль в Австралию и отправить к дяде Якобу и его семье... Редко мы обмениваемся письмами, но он не знает, что я теперь без сана. Я мог бы написать ему и просить о помощи. Готова ли ты к такому путешествию в неизвестность? Я мог бы поехать прежде один, а потом вернуться за тобой, но я больше не хочу и не могу оставить тебя. Я боюсь, что судьба заберет тебя у меня. Оливия... - я и сам удивлен тому, что я говорю. Этот план кажется абсурдным, невероятным! Но здесь мы не можем остаться, это очевидно. Да, может не быть прямого осуждения, но я не хочу косых взглядов для моей Оливии. И для наших детей. Я хочу детей, хочу семью, хочу дом. - Я найду средства на поездку в Нью-Йорк, чтобы оттуда мы уплыли... Я неплохо выручу за дом в Орлеане, и у меня есть кое-какие сбережения. Твой отец поможет нам.

Я целую ее подрагивающие руки. Милая, родная... Если бы все дело было только в нас... Но есть Адам. Готова ли ты довериться мне теперь? Довериться себе?

...

+1

148

Невозможно передать словами, что происходит сейчас внутри Оливии и как она переживает относительно того, что происходит сейчас в ее жизни. В жизни, которую она теперь может разделить с Аарон, который сейчас так внимательно и счастливо смотрит на свою любимую, так же с трудом осознавая, что все это реальность. Теперь он всегда будет рядом с ней, теперь она будет принадлежать ему по праву, потому что он действительно хочет назвать ее своей женой.
Но предложения он не делает.
Вместо этого Аарон начинает говорить о том, что им надо уехать, что нельзя оставаться даже в стране и у них есть возможность воспользоваться родственными связями дяди Аарона, который и не в курсе, в каком положении оказался его племянник. Аарон говорит, что у него найдутся деньги, что Молоун поможет, что он хочет уехать сразу, не отводя время на разбирательство в ситуации, чтобы больше не разлучаться, ведь разлук в их жизни было достаточно и каждая приносила еще больше боли, чем прежде. Да, Оливия тоже не хочет расставаться и быть в неведении, пока Аарон путешествует по миру в поисках уголка, где они смогут зажить спокойно семьей. Но что же о браке?
- Мы не можем пожениться, да? – спрашивает девушка, внезапно твердо и смотрит на Аарона внимательно.
Его сан всегда был их препятствием, встававшим на пути их чувств. Но ее любимый всякий раз выбирал ее, Оливию, когда вставал выбор между верой и любовью. Он грешил с ней в своем доме, возле церкви, он ласкал ее тело, даже когда она была замужем, он отстранился от сана, чтобы быть с ней и сыном. Оливии казалось, что все это ради того, чтобы когда-нибудь он назвал ее своей женой, не стыдясь посторонних. Она хотела, чтобы у них была церемония. Да, пусть не будет гостей, а только они вдвоем, но это будто ее собственная победа перед Господом, у которого она все же украла Аарона, потому что он – ее.
Но Аарон не говорит об обряде венчания и его последующие слова, после слов о том, как сильно он хочет назвать ее женой, звучат как «но».
- Ты же отказался от сана. Ты теперь мирянин, Аарон. Ради всего святого, мы собираемся уехать в чужую страну, чтобы не видеть осуждающих взоров и уберечь сына. Мы бросаем тихую, спокойную жизнь, ради абсолютной неизвестности, только чтобы быть вместе. Но пожениться так и не сможем?
Девушка не может поверить в столь абсурдное стечение обстоятельств. Все, чего оба лишились должно было привести к тому, что они будут вместе, перед Богом и людьми и после смерти они вновь воссоединяться. Ведь разве не в этом смысл венчания? Бог примет их союз и соединит их души. И Оливия не может представить, как Аарон сможет назвать ее своей женой, если она таковой по закону не будет.

+1

149

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Оливия слушает меня, затаив дыхание, но что-то такое постепенно появляется в ее глазах, чего я не могу угадать, пока она сама не заговаривает об этом. И сколько же разочарования в ее тихом голосе, когда она на выдохе спрашивает о женитьбе. Господи, девочка моя...

- Милая моя, - беру ее лицо в ладони, - прости меня. - Да, я действительно забыл обо всем. Взять в жены - для меня забрать ее с собой, быть с нею до конца своих дней и любить, любить больше жизни. А моя любимая грезит о свадьбе, вопреки всему, и я растерян, потому что оказываюсь каким-то совершенно бездушным и невнимательным к ней и ее мечте. - Оливия, я отказался от сана, но по совести перед богом я не могу сочетаться браком, не могу перед ним приносить клятвы мужа и отца. Поздно я заговорил о совести, верно? Но, видимо, это тот шаг, которого я боюсь, чтобы не прогневать Всевышнего, исчерпав его ко мне милость. Потому что он милостив ко мне, отдав мне тебя. Оливия, я принесу клятву тебе, тебе и никому больше, потому что не хочу думать о том осуждении, которое бы все они испытали к тебе, зная правду, и назову тебя своею женою. Прежде, чем мы ступим на корабль, который увезет нас, или прежде, чем мы окажемся в том месте, которое выберем домом, я возьму тебя в жены перед людьми. Я дам свою фамилию тебе и нашему сыну. На Севере брак заключает не священник, а чиновник. Ты наденешь белое платье и пообещаешь быть мне женой, а я тебе - мужем, оберегать и хранить тебя. У нас будет документ, и, да простят меня Господь и верующие, но для меня теперь важнее тот закон, который обеспечит тебе имя. Оливия, ты уже моя, и ничто этого не изменит, - смотрю в ее бесконечные глаза. - Но если ты хочешь венчаться... Мы обвенчаемся. Господь уже знает, что я твой. И мы поженимся, родная. Конечно, мы поженимся! Но твое слово - будет ли венчание в церкви, потому что по мирскому закону я могу взять тебя в жены без благословения церкви.

Я понимаю, родная, все сложно. И, возможно, я делаю все еще сложнее, но только, милая, я дую на воду, чтобы она не обожгла тебя. Тебя, мое солнце. Я готов обратиться в конюшню, если бы только там давали свидетельство о том, что ты моя законная жена по закону и праву нашей страны, чтобы я мог увезти тебя и сына, и ни у кого не возникало вопросов, почему молодая женщина с ребенком путешествует с мужчиной, с которым не состоит в отношениях. Я не хочу лгать, что я брат или ваш гувернер, и брать разные комнаты на постоялых дворах!

..

0

150

Аарон торопится, чтобы объяснить Оливии ситуацию и он так нервничает, так не хочет расстраивать любимую своим отказом от венчания. Она слышит его отказ, его страх перед Господом, что венчание вопреки Его воле, ведь не зря он посылал им столько препятствий, обернется страшной трагедией. Готова ли Оливия к последствиям? Она не столь же набожна, как Аарон и ее вера в Господа по-настоящему началась, после встречи с этим мужчиной, который и стал для нее самым главным человеком в этой жизни. Но если положить руку на сердце, то еще одного удара судьбы, который может разлучить их, Оливия пережить не сможет.
- Я готова уехать с тобой, куда угодно. – Оливия берет ладони Аарона в свои, убирая их от своего лица и крепко сжимая. Ее голос тихий и спокойный, она не хочет, чтобы ее любимый переживал так сильно о том, что желанно ей. Оливия не хочет, чтобы он думал о том, что лишает любимую чего-то. Если он будет с ней рядом, этого будет ей достаточно. – Если твоя вера не позволяет тебе взять меня в жены перед Богом, пусть будет обычная роспись. В конце концов, ты прав, Господь уже знает, что я увела тебя у него.
Девушка тянется к своему любимому, чтобы поцеловать его и в эту секунду все тревоги уходят прочь. Хотя она ведь так страшится того, что с ними будет. Она не представляет, и не сможет представить до конца, пока не столкнется с этим лицом к лицу, что это такое, уехать в чужую страну, к чужим людям и остаться без родительской опеки, которой она всегда была укрыта, словно крылом ангела. Неужели Аарону совсем не страшно? Ведь ее мужчина так смело рассуждает о том, как они уедут, как они справятся с финансами и Аарон даже решается продать дом в Орлеане, принадлежавший его дяде. Впрочем, и у Оливии есть идеи на этот счет.
- Подумаем о свадьбе потом. Сейчас у нас есть и другие заботы. Например, о том, что нам еще предстоит пережить реакцию мамы.
И к слову говоря, их уже давно ждут в гостиной и Ангелина улыбается, хотя по ее глазам видно, как она переживает и как страшится столь неожиданного и рискового решения своих детей. Она не представляет, как молодые люди собираются устроить свою жизнь, но всем сердцем рада, что наконец они признались друг другу в симпатии.
- Я очень рада за вас, мои дорогие. – Ангелина целует дочь в щеку, а потом одаривает таким же материнским поцелуем Аарона в первую очередь для нее важно поздравить их, а потом уже задумать о будущем, которое ждет их детей, на которое они обрекают себя.
- Мы поговорили с Джорджем о вашей ситуации. Может быть, вас стоит пока Адама оставить у нас? В самом деле, дочка, ведь вы не знаете, где остановитесь, какие условия вас ждут.
- У Аарона есть дядя в Австралии, - говорит Оливия, и крепко сжимает руку любимого, пока они сидят напротив родителей. Это волнительно. Оливия чувствует себя так, будто ей вновь восемнадцать и она впервые готовится к свадьбе. Ведь все должно было быть именно так. – Мы хотим поехать туда и просить помощи у него.
Ангелина Молоун внезапно теряется и обращает свой взгляд на мужа, который тоже не находит, что сказать.
- Такой далекий путь. Тяжело будет для мальчика. Да еще и эта неизвестность. Оливия, подумай об этом. Может, вам подождать с тем, чтобы брать сына с собой? Пока обустроитесь, обживетесь, дом подготовите, прислугу найдете. Мальчику будет безопаснее у нас.
- Мама, мы очень ценим вашу помощь. Но либо мы уедем с Адамом, либо не уедем вообще. Это вопрос решенный и мы больше не хотим расставаться.
Оливия бы могла уже сегодня же сказать Аарону, чтобы он приехал к ней и остался в ее доме, вместе с сыном, на ночь. Но это невозможно и не стоит будоражить общество до самих событий. Сейчас важно все как следует обдумать и не гнать лошадей. Именно об этом и размышляет Джордж Молоун.
- Если вы собираетесь так далеко, вам же нужны средства на билеты, на еду, на жилье. Вам нужен будет дом, когда вы доберетесь, а Адаму еще нужны специальные условия.
Аарон говорит, что он собирается продать дом в Орлеане и еще о сбережениях, а Оливия смотрит на него и не может оторвать взгляда от своего взрослого мудрого мужчины. А потом и сама выдвигает свой вариант развития событий.
- Я подумала, что можно продать мою плантацию и вырученных денег должно хватить до времени пока мы не встанем на ноги.
Трудно не заметить, как белеет то ли от ужаса, то ли от злости лицо Джорджа Молоуна, который и в мыслях не допускал продажу земельных участков его покойного друга. И Оливия готова к тому, чтобы отбить натиск отца. Теперь она ни за что не отступится, ведь это ее жизнь сейчас решается и наконец-то она может говорить за себя.
Однако всего один простой жест миссис Молоун, когда она берет за руку мужа, успокаивает его мгновенно и закрывая глаза, мужчина принимает предложение Оливии и обещает помочь, хотя заметно, как плечи мистера Молоуна опускаются все ниже и ниже. Такое количество перемен ему чертовски трудно принять. Сначала на его голову свалился позор дочери, потом смерть лучшего друга, а теперь его дочь вынуждена бежать с мужчиной, который никогда не должен и помышлять о браке.
- Что вы будете делать со свадьбой? Здесь вы никак не сможете обвенчаться.
- Мы не будем венчаться. – сообщает девушка твердым голосом, как будто это самое правильное, что может быть. А Ангелина Молоун не выдерживает и от неожиданности прозвучавших слов прикрывает рот ладонью от шока. – Нас поженит чиновник и по закону мы будет супругами. Аарон не может взять себе жену и этот запрет мы не нарушим.
Им еще многое предстоит обдумать, а мистер Молоун обязательно вызовет Аарона вновь на деликатный разговор вдвоем, чтобы обсудить по мужски, какое будущее Аарон видит и как обеспечит Оливию, сохранит в безопасности ее жизнь и жизнь Адама. А Оливия останется наедине с сыном и матерью, принимая поздравления и лукавое признание Ангелины, что она давно знала о чувствах Аарона к дочери, но не стала вмешиваться, надеясь, что дети смогу разобраться сами.
И никто из них не говорит о том, что возможно, сейчас проходят их последние беседы и это будут последние недели, когда Ангелина и Джордж смогут понянчить Адама, потому что потом обратная дорога для Оливии и Аарона домой будет закрыта, а отправлять Адама одного в такой путь или даже с гувернанткой невероятно опасно и об этом и речи быть не может.
- Ну может, мы с твоим отцом сможем когда-нибудь приехать. – робко говорит женщина, но в ее глазах столько печали, будто и сама она не верит своим словам.
Что может сделать Оливия? Да, она уже чувствует тоску по родителям, которые всегда присматривали за ней, всегда оберегали своей заботой. Но быть вдали от Аарона, скрываться от посторонних взглядов, под угрозой быть раскрытыми и навлечь позор на голову Адама, Оливия уже не сможет.
- Сегодня я усну с мыслью, что скоро я смогу поцеловать тебя на глазах у других, став твоей женой. И нам больше никогда не придется расставаться. – шепчет Оливия на прощание, когда садится в коляску. – Я люблю тебя, родной. И скоро все изменится.

0

151

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Конечно, Джордж все уже рассказал Ангелине, и я понимаю это по ее заплаканным глазам, которые тем не менее все же светятся счастьем. Да, она понимает, что теперь мы вряд ли сможем остаться здесь для нашего же счастья, а значит, нам с ними скоро придется расстаться и, возможно, уже навсегда. Но про "навсегда" совсем не хочется думать, да и еще совсем ничего не ясно. Главное, что мы приняли решение с Оливией относительно того, как построим свои отношения. Она принимает мое отношение к венчанию, и мне больно лишать ее его, но... Нет, сейчас главное решить вопросы с документами и нашими законными обязательствами, которые мы возьмем по отношению друг к другу, чтобы обезопасить свое положение там, где проляжет наш путь отсюда.

Ангелина не против нашего союза, и я по ее взгляду понимаю, что она рада тому, что угадала наши чувства. Она и не скрывает своей поддержки, ведь теперь ее дочка счастлива. Правда, цена может быть высока. Вернее, не "может", а "будет". Конечно, Джордж не мог не остудить ее известием о том, что наш отъезд неизбежен, но, когда Оливия упоминает Австралию, я вижу, как родители сначала вздрагивают, а затем словно сникают. Это далеко, очень далеко, я знаю... Но я как те пилигримы, что когда-то бежали сюда из Европы, хочу убежать отсюда еще дальше, и начать там совершенно новую жизнь. Будет нелегко, очень нелегко, но я уверен, что мы справимся.

Родители говорят о том, что, в таком случае, было бы правильно оставить Адама у них, пока мы не найдем, где решим остановиться и не наладим нашу жизнь. Я не имею права голоса решать за Адама. Вернее, имею, но только все же, хотя мы с Оливией и открылись, наша настоящая тайна все еще остается таковой и останется для этих наших самых близких людей таковой навсегда. Оливия отвечает за нас обоих, крепко держа меня за руку, и я пожимаю в ответ ее тонкие подрагивающие от волнения пальцы, давая понять, что я ни секунды не сомневаюсь в том, что ответил бы то же самое.
- Миссис Молоун, мы понимаем, что переезд будет не из легких, поэтому мы проведем осень и зиму здесь, и отправимся не ранее апреля, - смотрю на Оливию. Милая, дослушай меня. - Нам потребуется время, чтобы обдумать все детали отъезда, связаться с Якобом и его семьей. А Адаму это даст время еще подрасти и окрепнуть.
Мистер Молоун... Милый, дорогой мой... Вам тяжело...
Родители качают головами, им нечего возразить, и Оливия ясно дает понять, что ее решение не обсуждается. И не менее решительно она звучит объявляя о том, что размышляет о продаже принадлежащей теперь ей плантации. Да, возможно было бы рационально сохранить ее и получать с нее доход, но это только если бы мы остались жить где-то в стране... Если мы уедем на другой край света, то эти деньги не будут много значить, а требуется большая сумма и очень скоро.

Еще одно решение - не венчаться. И оно, хотя и ожидаемое, но все же тоже является ударом для столь набожных людей, как мистер и миссис Молоун.
- Я не хочу обманывать священника, - я уже достаточно лгал, - а чиновнику плевать, кто я, если я хочу взять вашу дочь замуж. Господу же известно о моей любви, я не скрываю ее перед ним.

Мы будем еще много и долго разговаривать с мистером Молоуном потом, и я всякий раз буду в тревоге ожидать, что он передумает, откажется от своего решения поддержать нас, и все пойдет прахом... Ни Беннеты, ни Сеймуры не знают о том, что решено между нами, кроме, разве что Элис, с которой Оливия делится. Моя любовь призналась мне, что рассказала сестре, и я не имею ничего против этого, ведь Элис оказалась нашей доброй покровительницей, а Оливии сейчас как никогда нужна близкая подруга. Как мне - друг, но им становится мистер Молоун. Я первому именно ему показываю письмо дяди Якоба, когда то приходит в самом начале ноября. Я написал ему через пару дней после большого разговора и признаний в кабинете. Это было большое и обстоятельное письмо, в котором я рассказывал о случившемся со мной и о новых грядущих переменах в моей жизни. Я спрашивал его, могу ли рассчитывать на его помощь в первое время и рекомендации при поиске работы.

"Мой дорогой Аарон!
Твои новости потрясли нас с Анной до глубины души! Она печалится, что ты теперь не наш добрый святой отец, хотя ведь она никогда не видела тебя и знает только по твоим письмам нам. А я счастлив. Ты знаешь, у нас с Кристофером не ладилось из-за его решения стать служителем церкви. Я всегда говорил ему, чтобы он оставил все и приезжал к нам, нашел бы жену и завел детишек. Аарон, приезжай. Мы с Анной устроим тебя и твою названную супругу с названным сыном у нас, пока вы не найдете себе ранчо. Места у нас немного, но я приготовлю комнату. Она небольшая, но там будет, где приклонить голову. О работе не волнуйся - мужские руки здесь всегда нужны, а ты пишешь, что умеешь плотничать. Да и всегда требуются учителя. Посылаю тебе адрес и деньги, которые мы собрали. Это немного, но вам не помешает. Мы будем ждать вас к осени! Напиши сразу, как только определитесь с отъездом! Я встречу вас в порту!

Якоб, Анна, Патрик и Питер".
Мистер Молоун перечитывает письмо дважды, прежде чем взглянуть на меня.

- В Нью-Йорк поедем вместе. Я провожу вас. Скажем, что я сопровождаю Оливию и Адама на путешествие в Европу, а ты с нами в помощь. Там я посажу вас на корабль, - говорит он, возвращая мне письмо. - Оливия напишет доверенность на управление плантацией на Джима Сеймура, он заплатит сумму лично, без посредников, обойдемся без продаж чужим и лишней огласки, земля останется в семье, - добавляет он. Об этом он уже говорил утром с зятем и теперь объявит Оливии. Да, это лучшее решение.

Я киваю и выхожу. Оливия как раз возвращается с ранней короткой и осенней прогулки с Адамом, и я краду ее, чтобы наедине показать письмо Якоба. Теперь, когда она остается в доме, мы часто бываем наедине, но, конечно, для родителей соблюдаем все приличия. Днем. До наступления ночи. А когда Оливия у себя, я долго не могу сомкнуть глаз, думая о том, что нас ждет за океаном, как все сложится. И все же мы не едем в полную неизвестность... И я наконец буду по законному праву со своей женой и сыном, не опасаясь случайного знакомого взгляда.

....
..

0

152

Год. Они живут, скрываясь от окружающих, а порой, и даже своих родителей, еще целый год. Но это верное решение и оправданная плата за их спокойное и совместное будущее, которое еще будет полно тревог и переживаний, касающихся обустройства на новом месте. Аарон написал своему дяде Якобу и осенью мы получили письмо от него с радостными новостями, что он, несмотря на отказ Аарона от сана, все же не отвернется от племянника и готов принять его у себя и помочь первое время с обустройством, поиском работы ему и его названной семье, жене и сыну.
Это письмо вселяет в Оливию надежду, что все будет не так страшно, как она себе представляет. И все же чем ближе третьи именины Адама, тем больше волнений рождается в ее сердце. И даже с Аароном она не может забыться сном, когда ночь их проходит совместно, в тайне от всех, сменяясь утренним расставанием. По ночам они не говорят о предстоящей поездке, о планах, о легенде, придуманной Джорджем, чтобы сопроводить их до Нью-Йорка, об Адаме. Они так часто обсуждают это наедине, среди бела дня и мысли девушки не могут собраться воедино, как она ни старается. И чем ближе заветный срок отъезда, тем сложнее. Только в жарких объятиях крепких рук ее любимого, когда он так нежно и в то же время неистово страстно берет ее в своей постели, Оливия может забыть обо всем. Но едва они распадаются, реальность вновь уводит девушку от наслаждения тишиной, нарушаемой глубоким дыханием ее мужчины.
Решено, что они уедут через неделю, после именин Адама и прощание дается нелегко всем. Миссис Молоун с трудом сдерживает слезы, глядя на дочь, когда они среди гостей, но дает волю своим чувствам, едва только они с дочерью и внуком остаются наедине. Она не представляет, как же это, что ее дочь уедет так далеко и, вероятнее всего, больше никогда не вернется в отчий дом. Ей невыразимо больно прощаться с Адамом, хотя ведь и Элизабет уже родила ребенка и Элис готовится стать матерью. Женщина плачет, держа дрожащими руками руки Оливии и слезы тихо стекают по ее бледным щекам. И Джордж Молоун никак не может помочь своей любимой жене, потому что и сам прибывает в состоянии молчаливого шока и осознания, что его дочь готова уехать в далекие земли, за море, лишь бы только быть с мужчиной, которого так любит.
Но что может сделать Оливия? Она с застывшими слезами на глазах и обкусанной до крови губой принимает сожаления матери, но показывать свои переживания не хочет. Это не сделает ситуацию легче. Она не хочет показывать, как ей тяжело даже Аарону, потому что знает, какую боль ему это принесет. Ей больно расставаться со своей семьей, больно врать друзьям о том, что через несколько месяцев она вернется и все будет как прежде. Она часто плачет по ночам и особенно горьки ее слезы, когда ее навещает Элис перед отъездом. Только сестре она покажет насколько сильно разрывается ее сердце от тоски и понимания, что она больше никого не увидит из ее родных и любимых. А младшая сестра молчит и гладит Оливию по мягким волосам, просто вслушиваясь в горькие рыдания, о которых она никому не скажет, даже мужу. Оливию, порой терзали сомнения, но всяких раз, когда она смотрела красными от слез глазами на то, как Аарон играет с сыном, она понимала, что такая цена стоит того, стоит их будущей совместной жизни. Ведь она любит этого мужчину и только он делает ее счастливой и его сияющие голубые глаза стоят всех пролитых в тайне слез по родителям и той жизни, которую она оставляет. Аарон однажды оставил сан, чтобы быть с ней и сыном. Пора и ей отдать свою жертву, чтобы быть с любимым.
- Я люблю тебя, мама. Я буду писать. Часто-часто. – шепчет сбившимся шепотом девушка, не в силах отвернуться от матери и сесть в коляску, держа в своих руках ладони матери и припадая к ним губами. – Спасибо тебе за все.
Оливия долго не сможет оторвать глаз от удаляющегося дома и так крепко цепляется пальцами в дверцу коляски, будто удерживая себя от того, чтобы остановить кучера и сорваться домой, чтобы навсегда остаться там, в доме, в котором она родилась, в котором была любима, окружена заботой. И едва дом пропадает из виду, девушка не выдерживает, утыкаясь отцу в плечо и укрываясь под его рукой, глухо рыдает, без стонов, без всхлипов. Это просто молчаливый крик, на которого даже сил не осталось. Она знает, что Аарон, сидящий напротив с сыном на руках видит ее боль и чувствует ее, Оливии страшно, что Аарон чувствует обиду, подумает, что Оливия переживает сомнения. Она любит своего мужчину и хочет быть с ним, не хочет, чтобы он видел ее слез. Но сделать ничего не может. Ее сердце только что разорвалось пополам и одна половинка навсегда останется здесь, в этой части города, в этой земле, в этих дубах, розовых кустах, которые хранят так много секретов. Раньше Оливия полагала, что сердце ее цело только рядом с Аароном, а теперь она понимает, что огромная часть ее души – это дом.
По прибытии в Нью-Йорк, они снимаю три номера в гостинице, чтобы освежиться и отдохнуть, после дороги и подготовиться к церемонии бракосочетания, которую необходимо провести, как можно скорее. Условием Оливии было, что в Австралию они должны прибыть уже в браке, чтобы совсем с чистого листа. Их ждет долгий путь на корабле до континента и вступить они на него должны уже как мистер и миссис О’Коннелл, вместе с сыном, который теперь по праву будет носить фамилию отца. Оливия не хочет разных кают и билет гласит, что каюта будет предоставлена на троих.
Только этой же ночью, когда уговор с чиновником уже согласован и назавтра будет небольшая церемония бракосочетания, Оливия вновь не может уснуть. Она накидывает халат, берет свечу и выходит из комнаты, проходя мимо апартаментов отца и следуя дальше, где ее ждет дверь, ведущая к Аарону. Завтра они станут мужем и женой и сегодня вечером они уже попрощались, не договариваясь о ночной встрече, пытаясь сохранить хотя бы крупицы приличий, перед вступлением в брак, хотя ни святости, ни невинности Оливии уже не придется терять. Но она идет к Аарону не за тем, чтобы совершить последнее грехопадение, прежде свадьбы.
Она стучит тихо, едва слышно, даже скребется, словно мышка и спустя минуту, мужчина открывает дверь, удивленно глядя на девушку и не ожидая увидеть ее, однако пропускает в свою комнату не задумываясь ни на секунду.
Девушка жмется под его взглядом, но не от стыда или смущения, этого чувства уже давно нет, даже когда ласки ее любимого настолько бесстыдны, что доводят ее до исступления или когда она ласкает его, принося удовольствие и глядя ему в глаза, ловя этот огонь страсти, что делает голубизну его глаз такой манящей и запретной.
- Я не могла уснуть. – спокойный сон оставил ее, едва решение о переезде было принято долгий год назад, а после расставания с матерью, не могла она и вовсе уснуть, не вспомнив о горе Ангелины. – Можно я немного побуду с тобой?
Аарон соглашается, не требуя ничего взамен и так же понимая каким внутренним чувством, которое всегда было так чутко к переживаниям Оливии, что девушка пришла к нему не за жаром его тела. Однако сейчас она забирается к нему в постель, устраиваясь у него на груди и закрывая глаза, вслушиваясь в стук его сердца, так размеренный и спокойный, как и дыхание мужчины.
- Я ни о чем не жалею. – шепчет она, не глядя на мужчину, но целуя его плечо, покрытое тканью ночной рубашки. – Прости меня, что я все это время была так молчалива. Я знаю, что это приносило тебе боль, но, Аарон, любимый, я ни о чем не жалею. Я хочу быть только с тобой, мой свет. – она находит его руку и они сплетаются пальцами и Оливия так внимательно наблюдает за этим движением, словно в нем вся истина, которую она озвучивает сейчас. – Я никогда не пожалею о своем решении и не тяготи себя чувством вины, будто лишаешь меня чего-то. Я знаю, ты думаешь порой об этом, я вижу это в твоих глазах. Но ты, напротив, даришь мне новую жизнь, даришь мне себя и это лучшее, что я каким-то немыслимом образом заслужила. Твоя любовь ко мне – самая невероятная и самая потрясающая вещь, которой я не достойна, что свела тебя с пути во грех, но которая досталась мне в дар, чтобы исправить ошибки. Ты – мое сердце, Аарон. И без тебя, оно перестанет биться. И когда завтра я соглашусь стать твоей женой, не будет в мире женщины, счастливее меня.
Она едва шевелит губами, будто усталость застигла ее в самые нежданный момент, но на самом деле каждое слово ее звучит четко и уверенно и вместе с тем в них столько нежности, любви, может, немного скрытой тоски по дому, которая пройдет еще не скоро. Но она не жалеет ни о чем.

0

153

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Время то ли тянется, то ли летит вскачь. Мы то утопаем в нем, то не успеваем оглядываться. Дни складываются в недели, недели - в месяцы. И отъезд все ближе. Мы уже в курсе отбытия кораблей из Нью-Йорка, мы выбрали дату, и знаем точно, когда уедем из N. Иногда мне кажется, что все это только сон, и никто ничего не помнит, а иногда - что все только и думают, как об скором расставании. Те, кто знают о том, что путешествие будет без возврата. Навсегда. Мистер Молоун сказал однажды, что по своем одиночном возвращении скажет, что почувствовал себя дурно и не смог поплыть в Европу, что оставил Оливию и Адама под моей опекой, поменяв свой билет... И что потом они с миссис Молоун скажут что-то о том, будто Оливия вышла замуж за границей и остается там с мужем...

Все это волнительно и тревожно.

Сделка с Сеймуром проходит очень тихо и действительно по-семейному. Джим отличный парень и по-хорошему под каблучком Элис, которая носит его ребенка и счастлива совершенно. А мы с Оливией?

День расставания наступает неожиданно, и у меня внутри все дрожит до слабости в коленях, когда мы вчетвером садимся в экапиж. Оливия не берет служанку, мы говорим, что она наймет девушку уже в Европе... Мы берем только минимум вещей, потому что не можем позволить больше. Адам на моих руках, но он не плачет, хотя и мама, и бабушка не могут удержать слез.
- Береги их, Аарон. Береги... - шепчет Ангелина, осыпая мое лицо быстрыми поцелуями. Мы не увидимся больше никогда.  Все, что у нас будет, это семейная фотография, сделанная по по случаю дня рождения Адама, и мы будем хранить ее как самое большое сокровище...
- Спасибо за все, - целую ее руку, прижимая к губам. Зажмуриваюсь. Глаза щиплет от слез, которые так и не сорвутся. - Благослови вас бог, родная моя.

Моя любовь не спала эти несколько ночей, я знаю. Она не говорила мне об этом, но я вижу это по ее бледности и взволнованному блеску в зеленых глазах. Сейчас она плачет, уткнувшись лицом в плечо отца, и плечи ее подрагивают от глухого горького плача, а я обнимаю Адама, который во все глаза смотрит в окно, сжимая плюшевого мишку в ручках. Наш мальчик был здоров этой зимой, и я молю Господа хранить его в путешествии.

Мы сменяем лошадей, станции, города... Мы останавливаемся на Манхэттене на предпоследнюю ночевку. Завтра мы сочетаемся браком, а следующим утром взойдем на трап корабля... Адам спит с мистером Молоуном, и поэтому я не удивлен видеть Оливию на пороге моей комнаты. Она встревожена и выглядит одновременно уставшей, когда я впускаю ее. Милая, моя смелая, моя храбрая женщина, знаешь ли ты, сколько сил ты даешь мне? Не проходит и дня, чтобы я с момента того разговора в кабинете не думал о нашем решении и не помышлял малодушно о том, что отменить все, не отрывать тебя от семьи и придумать, как нам быть вместе в N. Но всякий раз я представлял, что мы можем быть по-настоящему, без оглядки на кого бы то ни было вместе, и понимал, что должен держаться. Все это только ради тебя, но какое горькое стечение, что и платить приходится именно тебе...

Оливия устраивается подле меня, прижимаясь всем телом, и я обнимаю ее, целую мягкие волосы, глажу плечи, успокаивая. Она шепчет, что ни о чем не жалеет, и я слышу, что это не попытка самоуспокоения. Моя любимая признается мне, и это звучит как свадебная клятва. Чувствует ли она это?
- Оливия, я обещаю любить тебя до конца своих дней, на этом свете и на том. Бесконечно. Ты мое счастье, моя жизнь. Ты подарила мне свою жизнь и жизнь нашего сына, и это самое ценное, чем только может обладать счастливый мужчина. Ты пожертвовала своей семьей, чтобы мы с тобой могли создать ее. Я люблю тебя, потому что нет никого смелее, отважнее и прекраснее тебя, - отвечаю я, целуя ее, и Оливия отзывается на мой поцелуй. О нет, мы не будем заниматься любовью, мы останемся вместе до утра. Я не смогу выпустить мою любовь из объятий.

А утром она уходит к себе, чтобы собраться. Дочка хозяйки этого дома приходит помочь ей. Оливия по настоянию матери взяла с собой белое красивое платье, конечно, не такое, какого достойна невеста по-настоящему, но оно необыкновенное. А я, прежде, чем она будет готова, приношу цветы. Белые небольшие розочки.
Мы приходим к нотариусу, сообщаем, кто мы, и девушка-помощница просит нас подождать немного. Она станет свидетелем вместе с мистером Молоуном... Я и представить не могу, что чувствует этот мужчина, держа на руках своего внука, пока мы безо всяких клятв и благословения церкви отвечаем, что наше решение обоюдное и обдуманное, что мы согласны взять друг друга в супруги. Мы обмениваемся кольцами, и мои руки дрожат, когда я надеваю золотое колечко на безымянный палец Оливии.
- Оливия Грейс О'Коннелл, беру тебя в свои законные жены и люблю тебя.
Она надевает мне кольцо и шепчет короткие слова о том, что теперь я ее законный супруг отныне и навеки. Я не могу дождаться разрешения поцеловать ее, мое солнце, которое всегда во мне и со мной.

Мистер Молоун ставит свою подпись, что он был свидетелем нашего брака, и я вижу, как блестят его глаза, и как он пытается скрыть это. К вечеру будут готовы документы о том, что мы теперь муж и жена, свидетельство о смене имени для Оливии и Адама. Адам отныне мой сын, Адам Оливер О'Коннелл.
И мы идем обедать, чтобы отпраздновать нашу свадьбу, и первые за все время нашего отъезда я слышу искренний смех Оливии, когда она угощает сына конфетами и играет с ним в парке. А я не могу отвести от них взгляда, таких любимых и родных. Моя жена самая красивая женщина на всем свете. Мне и невдомек, что мистер Молоун все это время наблюдает за мной.
- Дай Господь вам счастья, Аарон, сынок. Только вы пишите, обо всем пишите... Мы с матерью будем ждать. Мы готовы, только бы знать, что ты вот так смотришь на Оливию и Адама...

Этой ночью мы с моей женой ложимся в одну постель без утайки. Я люблю ее медленно, нежно, ласково. Завтра мы с нею и нашим сыном останемся одни. Наша семья.
- Оливия... Ты моя судьба, - шепчу в ее губы, а она отвечает поцелуем, и я чувствую солоноватый привкус слез.

На причале будет много людей, и будет сущая толчея, но мы, в самом деле, простились с мистером Молоуном еще в отеле. Все утро старик не расставался с Адамом и Оливией, словно хотел запомнить эти мгновения так хорошо, чтобы осталось на всю жизнь...
Я слежу за тем, что наш багаж погрузили, и возвращаюсь за женой и сыном. Женой...
Она плачет, и у Адама глаза на мокром месте, но его уже отвлекли конфетой. Мистер Молоун передает мне мальчика, а потом медлит и вдруг обнимает нас обоих. Он плачет так, как я никогда не видел.
- Сынок, или к маме... - прошу Оливию забрать сына, и крепко обнимаю Джорджа. - Простите меня за все. Простите, что забираю вашу дочь и внука. Я люблю вас. Берегите себя и Ангелину, - шепчу быстро, чтобы самому не потеряться в прощании. - Спасибо вам за любовь, за поддержку, за доверие. Благословите, отец.
Он смотрит на меня, держа меня за плечи, и я навсегда запомню его таким, каким он становится в этот момент. Он утирает слезы и рассеянно улыбается, словно извиняется за свою слабость.
- Благословляю вас, дети. Будьте счастливы.

....
...

0

154

Все это нелегко.
Да, Оливия чувствует себя счастливейшей из женщин и улыбка ее по-настоящему искренняя и светящаяся, какой не было уже многие месяцы, когда она сейчас стоит рядом с Аароном и все норовит посмотреть на него, на своего любимого мужчину, человека, который открыл ей так много в этом мире и сам стал ее миром. Человека, который вот сейчас станет ее мужем и чьей женою она отныне назовется.
Мистер и миссис О’Коннелл и их сын Адам Оливер. Они теперь семья.
- Я теперь называю тебя своим мужем и отныне и навсегда называюсь твоей женой. – девушка надевает кольцо на безымянный палец своего любимого и ей самой не верится в происходящее. Она не думала, что такое чудо когда-либо сможет произойти, что Аарон, ее свет, ее родной мужчина, назовет ее женой. И это самое сладкое обращение, которое она когда-либо слышала от своего любимого.
- Адам, зайка, - Оливия усаживает сына к себе на колени и Аарон сидит рядом, - теперь Аарон твой папа.
- Но ты говорила, что его нельзя так называть. – сбивчиво и несмело отзывается малыш, глядя то на маму, то на Аарона.
- А теперь, можно и это насовсем.
- Насовсем-насовсем? – переспрашивает малышонок тихим голосом и хотя не совсем понимая, что происходит, но все же чему-то подспудно радуясь, ведь и мама светится от счастья.
- Навсегда. Аарон – твой папа и он теперь всегда будет с нами.
- Прлавда? – сын не верит своим ушам. Он безумно любит Аарона, он привязан к нему и если бы не запреты и рамки, установленные окружающими, то малыш непременно бы называл Аарона отцом. Но теперь когда мама ему разрешила и тем более, сказала, что Аарон больше их никогда не оставит, мальчик аж спрыгивает с коленок матери и притоптывает, подпрыгивает на месте, тут же забираясь к Ааарону на руки и обнимая его. – Ты теперь всегда будешь со мной иглать? И сказки читать?
Ну конечно, конечно, Аарон будет это делать, может и не всегда, если работы навалится много. Но Оливия уверена, что Аарон – самый лучший отец, которого она могла бы только пожелать своим детям. Да, когда-нибудь у них будут еще дети и большая семья. Не взамен той, что она оставила дома, но своя, такая же родная и любимая, за которую не жалко и жизнь отдать.
И как же радостно видеть Аарона таким счастливым, что теперь, наконец, все улажено и теперь они могут не скрываться от чужих людей и косых взглядов. И теперь не нужно стыдиться поцелуев и взглядов перед отцом. Да, он давно все знает, но все же и Аарон, и Оливия старались вести себя целомудренно. А теперь, когда они по закону супруги, пусть и не перед церковью, но перед людьми, Оливия может наслаждаться теплом ладони мужа, на своей талии или в своей собственной руке.
- Мой муж. Мой любимый муж. – мурлычет она, любимому на ухо, пока отец играет с Адамом, а Оливия и Аарон наблюдают за этими играми. – Мой дорогой муж. Мой волшебный муж, заботливый муж. Мой муж, мистер О’Коннел и я твоя супруга, миссис О’Коннел. Мне нравится, как это звучит. Будто бы я и никогда не была Молоун.
И Браун. Хотя она носила это имя долгих два года.
Эту ночь супруги по закону проведут вместе и это по-настоящему что-то совершенно необычное. Оливия будто отбрасывает ее прежние имена, прощается с прошлым. Это словно потеря… да, пожалуй, это сродни потере невинности. Она прощается с тем, кем она была здесь, в Америке. С Оливией Молоун и Оливией Браун. Обе эти девушки были в какой-то своей мере счастливы, но никогда не будут так счастливы, как Оливия О’Коннел.
- Я люблю тебя. – шепчет Оливия сквозь слезы. – Мой муж. И если я - твоя судьба, то ты теперь - хозяин своей судьбы.
Они останутся вместе на всю ночь и утром им не нужно будет расходиться по спальням. Разве что Оливии надо будет пойти к отцу, чтобы попрощаться с ним. И это новая пытка, которая терзает ее сердце. Джорджу Молоуну, как и всякому отцу горько и больно расставаться со своим чадом. Тем более отправлять ее в неизвестность, в чужую страну, полную опасностей, о которых они и не подозревают.
- Ты уверена? – спрашивает он. – Ты счастлива? – и второе, будто исправление первых слов.
- Я счастлива с ним, папа. – Оливия накрывает руки отца своими и чувствует, как оба они дрожат. – Я очень люблю его. Если бы любила хоть чуть меньше, то никогда бы не согласилась оставить вас. Но противостоять этому чувству я не могу. Я не смогу жить в разлуке с ним.
Девушка очень надеется, что донесла мыль до отца, хотя она не впервые говорит так об Аароне. И Джордж и сам чувствует, какая сильная привязанность между молодыми людьми. И все же муки расставания, сильнее радостей за счастье дочери.
Они заходят на трап корабля, на котором им предстоит провести ближайший месяц их жизни. Месяц. Да, именно столько им придется добираться до Мельбурна, огибая Южную Америку и переходя в Тихий Океан. И сейчас, когда Оливия сталкивается лично с такими сроками, она ужасается искренне, но совсем не предстоящим путешествием.
- Не знаю, что было бы со мной, если бы я отпустила тебя одного в такое долгое путешествие. Как хорошо, что ты тогда сразу отказался от этой идеи. Нам действительно нельзя было расставаться. И теперь мы не расстанемся.
И даже если смерть застигнет их в пути, то и погибнут они вместе. Не самые радостные мысли, это правда. Но волею судьбы, они проскальзывают в голове Оливии, когда они попадают в шторм и Тихий Океан, неожиданно для девушки таит столько же опасностей, сколько и любой другой океан. А какое-то время девушка считает, что отправится на небеса, а точнее, за грехи, именно в Ад, в ближайшую неделю, потому что внезапно открывает в себе такое явление, как морская болезнь. Первые несколько дней девушку тошнит всем, что она пытается употребить в еду. И как следствие, практически всю неделю она лежит в постели, не в силах сделать и шага в сторону, чтобы ее не замутило, а в глазах не поплыло.
Затем, конечно, становится легче. И она сможет выходить на среднюю палубу с мужем и сыном. Так как билеты их чуть выше эконом класса и во многом, благодаря помощи Джорджа Молоуна, то на верхнюю палубу к высшему обществу им хода нет. Но это и не нужно. Они будут прогуливаться, наблюдая закаты, чаек и дельфинов, резво несущихся у носа корабля. И это так приятно и странно одновременно, гулять вместе и не бояться, что люди подумают об их семье, что-то предосудительное.
- Ты будешь смеяться, моя любовь, но я до сих пор не верю в наше счастье. Что наши самые дерзкие и смелые мечты воплотились в жизнь. Я даже грезить об этом боялась, страшась, что Господь накажет меня за подобные мысли и заберет тебя у меня.
Их Адам носится из угла в угол, неутомимое дитя, с маленьким флюгером в руках, сделанным из разноцветной бумаги и смеется, зовя папу посмотреть, как быстро он смог разбежаться и ветерок все крутится и крутится. А Оливия идет под руку со своим мужем и блаженная улыбка, полная беззаботности скользит по ее губам.
Они теперь спят вместе, в одной постели. А Адам в кроватке, которую им предоставило обслуживание корабля. И из-за этого молодым новобрачным приходилось быть весьма осторожными и очень тихими, порой и подолгу вовсе лишая себя прелестей супружеского долга. С одной стороны, Оливия не могла не печалиться по этому поводу, ведь она всегда хотела своего мужчину и не могла удержаться среди ночи, когда пауза между ними возникал особенно затяжная, и тогда девушка, отвлекая мужа поцелуями, забиралась рукой под его ночную рубашку, забирая в руку его возбуждение и лаская его смело и настойчиво. Каких трудов стоило ей не стонать, не издавать ни звука, пока она прижимала ладонь Аарона к своим губам, а мужчина сжимал губы, толкаясь сильно и резко, пытаясь утолить этот голод одномоментно, но разгораясь еще больше.
Но была и другая сторона вопроса, которую Оливии нужно было обсудить с Аароном, как можно тише и наедине. Поэтому они оставляют Адама с миссис Филлипс и миссис Барт, двумя сестрами-вдовами, которые решили отправиться в путешествие на заре своей жизни, домой, в Австралию, откуда они уехали по воле случая. Они были прелестными старушками и чудесными советчицами, особенно, когда речь заходила о хозяйстве и рассказали множество способов экономии тех или иных вещей.
- Вам, молодым, сейчас нужно каждую копейку беречь. Время неспокойное. Чума идет с Севара на Юг, вот помяните мое слово. Чума.
Война. Миссис Филлипс говорила о войне, о которой говорят многие и давно, но решительных действий принято так и не было. Однако не об этом Оливия хочет поговорить с мужем.
- Я ведь теперь твоя жена. – она улыбается, проводя ладонью по щеке мужа, как она всегда любила это делать и чувствует, как колется его уже внушительная борода рыжего цвета. Кто бы мог подумать. А хотя, ведь Аарон корнями связан с Ирландией, как и она. Жаль, что туда им дорога закрыта. – У нас есть Адам, но я хочу еще детей, милый. Правда, хочу. Чтобы наш дом был полон детского смеха и радости. Но как и все прошлое время, я все еще принимаю отвар, не позволяющий мне зачать. Аарон, если ты хочешь ребенка прямо сейчас, я перестану принимать травы! – она так осторожно подбирает слова и звучит так отчаянно, будто боится, что Аарон поймет ее не так и разозлится на нее. Прежде они не говорили об этом, подспудно понимая, что нельзя им иметь еще детей, иначе в этот раз от позора Оливию уже никто не спасет. Но теперь, они – семья и Аарону, как главе семьи, решать, как быть дальше. - Но можем ли мы сейчас позволить себе этого малыша? Ведь мы не знаем, какая там будет нас ждать жизнь. Я очень боюсь, что ты будешь так озабочен заработком, что будешь загонять себя, милый. Теперь, когда мы наконец вместе, нам нельзя быть опрометчивыми.

Отредактировано Lucia Varys (Вс, 14 Авг 2016 22:31)

0

155

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Жена. Моя жена спит, уткнувшись в подушку, и лицо ее спокойно. Я рассматриваю его в свете керосиновой лампы, касаюсь мягких волос. Наше путешествие только началось, только пару дней назад мы сидели в парке в Нью-Йорке, и она примеряла себе мою фамилию, улыбаясь. Еще только вчера мы расстались с отцом на палубе... Все только еще началось, а моя славная женщина уже мучится от морской болезни. Сначала я всерьез испугался, что она больна, что нервы дали свое, но знающие люди поспешили успокоить нас, сказав, что это морская болезнь и обнадежив, что станет легче. К счастью, Адама и меня этот недуг обошел.

- Хорошо, что мужчины в нашей семье крепкие, - улыбаюсь я, когда мы прогуливаемся по палубе спустя время, и Оливия чувствует себя вправду лучше. И мы даже обошлись без жевания табака, который предложила нам миссис Барт, наша новая знакомая. Адам резвится среди пассажиров, он тоже завел себе друзей - не мы одни отважились отправиться за океан с ребенком.

А я любуюсь своей прекрасной женой, которая вполне оправилась от бледности и теперь подставляет лицо солнцу, придерживая шляпку и улыбаясь с закрытыми глазами. Она такая легкая, что как бы ее не унесло в белую пену, бьющуюся о корму! Наш малыш устает и просится на руки, я подхватываю его и сажаю на плечи, и Оливия возвращает свалившуюся с его головы кепочку.
- Папа! Дельфины! - Адам выучил новое слово и знает, кто им обозначается. Он громкий и восторженный, наш малыш, и за день так успевает умаяться, что засыпает между нами порой в мгновение ока. Особенно в первое время. Я осторожно укладываю его в его постель, но едва начинается качка как мы забираем его к себе и укладываем с собой. Порой штормы совсем лютые, и, признаюсь, становится страшно, едва я представляю, какой скорлупкой является наш кораблю в этой стихии... И молюсь, чтобы мы остались целы. Прощаешь ли ты меня, родная, что я подверг тебя такой опасности? Тебя и сына?

И мы утоляем страсть друг по другу в темноте нашей каюты, осторожно и тихо, чтобы не спугнуть Адама, и Оливия только тихо всхлипывает в мою ладонь, содрогаясь от сладких спазмов и сжимая меня между бедер. Однажды у нас будут еще дети. Оливия родит мне сына или дочь. И однажды она сама заговаривает об этом со мной, пока мы наедине и можем не беспокоиться за Адама, который под надежной опекой.
Я знаю, что Оливия принимает травы, это не было секретом и не обижало меня, потому что я понимаю, чего бы нам стоил ребенок, пока мы были в N, но также я понимаю, какова его цена сейчас. Я слушаю жену, улыбаясь, и целую ее ладонь.
- Оливия, я счастлив, что ты заговорила об этом. Я хочу ребенка, я хочу много детей, но ты права. Сначала нам нужно устроиться на месте, - целую ее. - Ты перестанешь пить отвар как только мы переступим порог нашего собственного дома, каким бы большим или маленьким он ни был, хорошо? И не волнуйся обо мне, мы справимся. Ты даешь мне силы, - опускаюсь поцелуями к ее животу. - И дашь мне ребенка.

А сил нам требуется немало... Путешествие кажется бесконечным. Кажется, что мы навсегда останемся в океане... Но вот мы стоим на палубе и понимаем, что проплываем берега Австралии. Конечно, по пути мы причаливали к берегу, чтобы корабль пополнил запасы воды и провианта, а пассажиры вспомнили о земле, но сейчас ощущения совсем иные. Мы сойдем на эту землю и останемся здесь жить!
- Адам, смотри. Здесь мы будем жить! - и оборачиваюсь к Оливии, чтобы поцеловать ее. Мы смогли. Мы здесь.

Из Нью-Йорка мы отправили дяде Якобу весть о том, на какой корабль мы садимся, чтобы он знал время прибытия. Признаться, я даже не представляю, как мы узнаем друг друга по прибытии.
Австралия... Я не знаю тебя, но я верю, что здесь мы найдем наше счастье, хотя сперва и кажется, что мы прибыли все в тот же порт Нью-Йорка... Все та же толчея и крики носильщиков, жара и палящее солнце. В этой суматохе я крепко обнимаю Оливию, а она держит Адама на руках, и мы с носильщиком протискиваемся от трапа под большие часы, подвешенные к столбу, когда меня окликают.
Узнать дядю Якоба не сложно. Я как будто вспоминаю себя шестилетним, и смутный образ отца вдруг проявляется передо мной.

- Аарон! Господи! Аарон! - мы узнаем друг друга, и мужчина сгребает меня в охапку так, что кости мои трещат. У меня голова кружится от происходящего. Мне все не верится.
- Якоб! Боже! - мы рассматриваем друг друга. - Познакомься, это Оливия, моя жена, и наш сын - Адам.
Мужчина одет в простой костюм и точно ему это непривычно, так что он рассеянно, словно только что с ранчо, вытирает руки о штанины, прежде чем подать Оливии грубую широкую ладонь.
- Ну, здравствуй, дочка. Ты ведь не против, если мы с женой так будем тебя называть? Люди мы простые. Да что же вы, ребята! Идем! Давайте подсоблю!
У него забавное произношение, а еще он кажется смущен больше нас. Дядя Якоб приехал на своей лошади с телегой под навесом и говорит, что можно бы остаться ночевать в Медльбурне, но до долины Ярры ехать день, и к полуночи мы могли бы уже быть на месте. Я смотрю на Оливию, а она кивает, что готова ехать.

- Тогда едем, детки. Что, мальчуган, нравится лошадка?

Мы и вправду ехать будем очень долго. Оливия и Адам задремлют, и Якоб вспомнит о том, что взял одеяла для них. А мы будем долго разговаривать. И мне кажется, что я дома.

Его жена, Анна, окажется такой же простой женщиной, худощавой, но очень подвижной и приятной. У них двое сыновей-подростков, поздних ребят, которые помогают на ферме. Нам приготовлена комната на самом верху, под крышей, и мы относим туда Адама, который спит без задних ног, а для нас уже собран поздний ужин - молоко, хлеб и сыр. Анна предлагает Оливии горячую воду, чтобы умыться и справить туалет, а я ополаскиваюсь прохладной водой и долго смотрю в свое отражение, не веря в то, что произошло. Все кажется таким нереальным. Все происходит быстро.

Я дожидаюсь Оливию, сидя на постели и глядя в окно на яркое звездное небо. Не нужно зажигать свечи, мне и так все видно, и силуэт Оливии, появляющейся в комнате, белеет. Она подходит и садится рядом, кладет голову на мое плечо.
- Утром напишем родителям, - шепчу я. - Оливия, слышишь, я люблю тебя.

....
..

0

156

Откровенный и довольно интимный разговор не принимает опасный оборот, и Аарон признается, что понимает опасения своей жены и говорит о том, что пока ей действительно следует пить травы. Но она должна прекратить это, когда они заселятся в свой собственный дом. Тогда начнется их новая самостоятельная жизнь, только их и никому уже не придется быть лишним.
Сейчас же их ждет еще один дом, который с ними поделит чужая семья. Конечно, дядя Якоб совсем не чужой для Аарона, но ведь и не совсем об этом речь. Хотя жить они будут в одной комнате, но это снова будет не их пространство, не их дом, не их комната. Как долго им придется жить вот так, Оливия не знает, но уповает, что Аарон и сам понимает, что долго они не смогут злоупотреблять гостеприимством дяди. Да и трудно не заметить, что Аарон хочет начать самостоятельную жизнь, со своей семьей, в своем доме.
Семья Якоба очень приятная и любезная, хотя для Оливии становится неожиданностью, насколько просто они живут. У них даже нет прислуги и Анна сама хлопочет, чтобы помочь девушке. Признаться, это немного возвращает Оливию на грешную землю, после долгого путешествия, в котором они были в достатке с рабочими руками рабов. Теперь же она сталкивается с реальностью, когда ей нужно будет многому научиться делать самой.
Первые трудности начинаются буквально на следующий день, когда Оливия понимает, что Аарон не будет ей каждое утро помогать с одеждой, корсетом, юбками, креналином. Ведь и этим же утром он уже торопится убежать с Якобом, чтобы осмотреть его владения и присмотреть может участок, который молодая семья сможет купить или взять в аренду, чтобы поставить на ней собственный дом. Они решили не мучить себя долгой, затратной и утомительной стройкой, и условились, что купят уже по приезду готовый дом, который перевезут на участок и поставят. Это сэкономит и время и деньги.
Аарон уходит утром и мужчины прощаются каждый со своей семьей.
- Будь осторожен. – ее муж наклоняется, чтобы поцеловать ее и девушка отзывается с готовностью. – Люблю тебя, мой дорогой.
Прощание Якоба и Анны не такое пылкое, но не менее трогательное, видно, что они счастливы в браке.
- Как вам спалось этой ночью с дороги? – спрашивает Анна.
- Спасибо, все просто замечательно. Не могу выразить словами, как мы с Аароном благодарны вам с гостеприимство. Мы постараемся долго не стеснять вас. – Оливия попутно наблюдает за сыном, который за обе щеки уплетает кашу.
- Не волнуйтесь. Мы помогаем с удовольствием и Якоб очень рад, что Аарон теперь счастлив с любимой женщиной. Хотя новость об отказе от сана стала для нас неожиданностью, но если племянник счастлив и без него, то разве можем мы как-то быть против.
Они разговаривают за завтраком. А потом Анне нужно приниматься за работу по дому, которую она выполняет сама и хотя Оливия из вежливости предлагает помочь, но женщина только смеется.
- У тебя скоро будет свой дом и свои заботы. Отдохни пока. К тому же, не думаю, что тебе будет удобно в таком красивом платье.
Оливия краснеет отчего-то. Ей становится неловко, потому что она всем сердцем чувствует, что это не ее мир. Здесь все так просто и приземлено, и внезапно ее манеры, которых не доставало дома, здесь играют новыми красками и она выделяется на фоне всей этой простоты.
- Я хотела спросить у вас… Что мне сделать, чтобы… Мне немного все это непривычно, до этого я жила в семье, в которой были и слуги и определенные правила поведения молодых девушек. У нас не было принято убираться. Я не хочу обидеть вас, ни в коей мере! Просто для меня это все ново. И я не хочу быть обузой Аарону. Не хочу показаться… Я боюсь, что я окажусь совершенно неподходящей ему в хозяйстве и создании уюта.
Анна отрывается от чистки картофеля от грязи и поднимает смеющиеся глаза на Оливию.
- Моя дорогая Оливия, глядя на то, как Аарон бережет тебя и сына, я практически не сомневаюсь, что он не просто догадывается, а прекрасно понимает, что ждет вас впереди, когда вы начнете самостоятельную жизнь под крышей вашего дома. И думаю, он готов ждать, пока ты научишься. – улыбается женщина в какой-то степени подбадривая Оливию. – Но будет нелегко, если принимать во внимание условия твоего рождения и прошлой жизни. Я помогу тебе.
Анна действительно помогает. Она советует девушке и вовсе отказаться от креналина, потому что здесь, в рабочей обстановке и с той жизнью, которую она собирается принять, этот ненужный предмет одежды будет приносить ей только неудобства и хлопоты. Еще женщина советует заменить корсеты с завязками сзади на те, что попроще, не такие сдавливающие и шнуровка у них впереди. Эти перемены будут позже, но на следующее же утро, Оливия спускается к завтраку уже без кринолина и длинные юбки подчеркивают ее тонкую талию и округлые после родов бедра, сам силуэт девушки вытягивается и лоск сходит с бывшей когда-то плантаторской дочки. На смену ей приходит простая девушка из приличной семьи. Все же белые руки все еще выдают девушку.
Оливии непривычно и она опускает глаза под взглядом мужа, чувствуя себя так, будто на ней не хватает какой-то одежды, отсутствие которой делает девушку нагой перед посторонними людьми.
- Давно мечтала избавиться от креналина. – говорит девушка, держа улыбку как ни в чем ни бывало. Ей не хочется акцентировать внимание Аарона на том, что ей приходится подстраивать себя под здешнее общество. – Оно только мешало нам обниматься. – добавляет она уже тише, мужу на ухо и целует его в щеку.
Она отправила письмо родителям, как и сказал ей Аарон и получит ответ как раз к тому моменту, когда молодая пара будет близка к заезду в их собственный дом.
С землей сложилось все как нельзя удачно. У дяди Якоба довольно большой участок плодородной земли и обрабатывать все у него одного не хватает сил, даже с помощью сыновей. И он отдал один из участков Аарону под дом. И благодарности мужчины не было предела, как и благодарности Оливии, потому что она уже грезила новым домом и тем, как они наконец останутся с Аароном и Адамом втроем, под крышей своего собственного дома, где теперь им предстоит жить.
Придут два письма, для Оливии и для Аарона. Но, увы, их придется отложить, пока О’Коннелы заселяются в собственный дом. Маленький Адам носится по комнатам с детским восторгом принимая все новое. Хотя и есть множество непонятных для него вещей. Гостиная не такая большая, как была в доме мамы или дедушки. Не так уж и много комнат. Всего три на втором этаже, а внизу только гостиная и кухня. Да, совсем не сравнить с тем, что было прежде.
Но переступая порог под руку с мужем Оливия не может сдержать улыбки, что теперь это принадлежит ей и ее любимому. И не будет больше сторонних людей, которые мешают им быть вместе, перед которыми нужно скрывать свою любовь.
- А знаешь, - Оливия проходится по гостиной, проводя пальцами по свежему дереву и сам дом пахнет этой свежестью и лаком. – Я самая счастливая на свете женщина. – она возвращается к мужу, кидаясь к нему на шею и целуя. И нет больше кринолина между ними, который не позволял почувствовать друг друга так близко, а жесткий корсет сменился утягивающей рубашкой, так что сквозь даже сквозь пиджак, Аарон может почувствовать, как мягко сминается грудь девушки от тесных объятий. – Никто никогда не делал для меня ничего подобного и никто бы не сделал. Я люблю тебя, мой муж. Я верю в нас, в то, что мы справимся. И мне не терпится увидеть, как наши детки будут носиться по дому.

0

157

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Необыкновенно волнительно засыпать в постели в этом доме, который встретил нас, и хотя это не наша спальня, и ничто здесь не принадлежит нам, кроме нас, я все таки понимаю, что это наконец-то финал нашего пути и начало новой жизни. И она захватывает меня уже на другой день, потому что вместо усталости от долгой, казавшейся бесконечной дороги, я чувствую прилив сил. Якоб обещал мне показать владения, но куда более важно, что он решает проблему с землей для нашего дома.

Долина Ярры сияет зеленью, и синева неба такая оглушительная, что будто мы и вправду на краю земли... Я закрываю глаза, вздыхаю полной грудью.
- Думал, когда Кристофер приедет, поселю его здесь, - усмехается Якоб. - Но теперь - пусть это будет землей для твоего дома. Мы не обрабатываем этот клочок, а тебе оно нужно. У мужчин, ставивших нам дом когда-то, теперь выросли сыновья, занимающиеся строительством, можно купить сруб и поставить его, я помогу со всем. Будет у вас все свое.
- Продай мне эту землю, дядя Якоб, если она у тебя пустует, - отвечаю я. И мое нежелание слушать возражения сильнее его гордости и безвозмездной доброты. Мы ударяем по рукам, на месте договариваясь о цене, и через несколько дней уже оформляем сделку. Якобу эти деньги совсем не лишние, хотя я и понимаю, что продает он мне землю дешевле, чем если бы я был ему чужак... Да ведь я и чужак, просто этот мужчина по своей сердечности делает для меня столько всего необходимого и важного, что мне, наверное, никогда не расплатиться с ним. Это не измеряется в деньгах.

А между тем моя Оливия привыкает к новым местам и новым людям, и преображается буквально сразу, когда вдруг спускается ко мне без своего привычного туалета, и мне безумно нравится, что теперь нет этих пышных юбок и всего того, что так усложняло ее образ, превращая одевание в церемонию. Здесь у нас нет служанки... К этому моей жене придется привыкнуть - пока мы не можем позволить ее себе. Зато без своего кринолина Оливия такая... невероятная. Хотя, кого я обманываю? Она всегда невероятная. А еще ей как будто неловко. Словно она лишилась какой-то защиты! Да, ее наряд стал проще, но, Господи, как же я ее люблю! Разве дело в этих женских секретах? Вовсе нет!

- Ты выглядишь прекрасно, моя жена, - отвечаю ей, целуя. - Все хорошо?
Оливия кивает, но потом наедине, когда Адам уже спит, тихо шепчет, что ей очень неловко перед Анной, ведь нужно как-то помогать ей по дому, а она совсем ничего не умеет, и хозяйка так добра к ней, говоря, что помощь просто не требуется.
- Милая, не волнуйся. Ты научишься тому, что потребуется, - обнимаю ее. Да, моя хорошая. Придется. Так однажды Анна с мальчиками уезжают в город, Якоб уходит помочь кому-то из приятелей с отелом коровы, а я возвращаюсь с участка, где встречался с мужчиной, занимающимся нашим домом. Мы определяли место, где он встанет. И я вижу, как моя Оливия выходит на крыльцо с большой корзиной в руках, а Адам хвостиком увивается за нею. Она идет к большой ванне перед домом, стоит какое-то время в задумчивости, а потом вываливает в нее содержимое корзины. Я различаю, что это белье. А когда приближаюсь настолько, что могу видеть ее лицо, понимаю, что она крайне расстроена, и глаза буквально на мокром месте.
- Ты не знаешь, что делать, - говорю я, и моя маленькая смелая, проплывшая полмира жена, кивает, шмыгая носом. Может быть она и знает, но она никогда не делала этого сама, и я понимаю, как ей все кажется неловким.
Молча вынимаю белье обратно, и мы вместе застирываем его, затем кипятим, складываем в корзину и идем на реку, чтобы прополоскать. Когда Анна вернется, она будет немало удивлена тому, что все веревки завешены нашей одеждой, а потом Оливия станет сама управляться со стиркой без моей помощи, хотя я буду предлагать. Моя малышка устает, но не жалуется, и я целую ее руки, прижимая к своему лицу. Мы справимся. Мы непременно справимся.

А несколько недель спустя на наш участок встает небольшой, дорогой, но такой необходимый дом. Внутри требуется немало работы, и я пропадаю там день и ночь, чтобы самое позднее к Рождеству мы въехали туда... Печник сложил отличную печь с камином, и я несколько раз уже протапливал их, чтобы камень продышался. Работа шла бы быстрее, но я помимо прочего нашел подработку на нескольких ранчо, нанявшись плотником по мелочам. Впрочем, я был доволен тем, как все складывается, и самое тревожное для нас теперь было дождаться письма из Америки. Оно приходит, когда мы вселяемся в дом. Перед самым Днем Благодарения, который здесь, конечно, не отмечают, но для нас... Для нас он пожалуй близок как никогда, ведь мы сейчас как те самые пилигримы...

Оливии нравится наш дом, и хотя мы столько раз приходили сюда, пока он только готовился, глаза ее горят так, словно она видит его впервые. Сегодня мы впервые останемся здесь ночевать, а в воскресенье устроим обед для Якоба и семьи.
Господи, мне все не верится, что и это у нас получилось!
Оливия счастлива, и я ловлю ее в объятиях, когда она бросается ко мне, светясь от удовольствия. И мы этим вечером еще нескоро вспомним о том, что нам пришли письма! Мы прежде ужинаем. Втроем. И я читаю молитву...
- Господи, спасибо тебе за этот кров и эту пищу. Благослови нас. И благослови наших родителей и близких, оставшихся далеко, и наших близких, ставших нашими друзьями, за их помощь и поддержку. Спасибо, что послал их нам...
Оливия пожимает мою руку, в ее глазах грусть... Но задерживается она недолго, потому что Адам не хочет есть кукурузную кашу.

Мы вскрываем письма только вечером. Каждый - свое, но читаем одинаково жадно. Мистер Молоун пишет нам по-разному, и наверняка потому, что у него есть основания. Он рассказывает мне, что новость о замужестве Оливии они объявили как ее решение выйти за хорошего господина, которого она встретила в Европе, и, когда придут наши ответы с отметкой из Австралии, они объяснят это тем, что молодое семейство переехало... Конечно, они рады, что мы устроились, бесконечно счастливы, но и бескрайне тоскуют по нам. Как бы я хотел перенестись сейчас к старику! И по прочтении Оливия еще некоторое время сидит, прижав бумагу к губам. Она целует строчки, в которых родители рассказывают о сестрах и о том, что у Элис родилась чудесная малышка Элис-младшая, а сынок Элизабет растет не по дням. Мама здорова, папа тоже... Мое письмо не отличается многим, разве что тревоги в нем больше. в стране неспокойно. Говорят о возможной войне, если Юг решит отказаться от членства в Союзе, потому что политика Севера невыгодна ему. Янки не хотят, чтобы южане покупали дешевые, но качественные английские товары, а платили им втридорога за то же самое, но произведенное, скажем, в Чикаго... Я показываю Оливии это письмо, хотя Джордж оставил это решение на мое усмотрение.

Слежу за моей женой, пока она читает. Целую ее.
- Еще рано тревожиться, родная. Даже твой отец не уверен наверняка, - говорю я ей. - Завтра напишем им вместе и попросим Адама сделать рисунки.
Мы подробно напишем обо всем. О нашей земле, о доме, о том, как здесь все устроено. Оливия даже зарисует кое-что, и письмо будет увесистым. Да, письма приходят редко, но всякий раз это большой праздник, и мы живем в ожидании этих писем, и представляем, каково там родителям... Мы напишем им, как встретили Рождество, как ездили на ярмарку в Мельбурн. Как у нас появляется собака, а потом мы покупаем коз, индюшат и кроликов. Что на двоих с Якобом мы находим средства восстановить винокурню, а потому все следующее лето пропадаем на виноградниках... О том, как Оливия управляется по дому. Сама она об этом не напишет, потому что всегда рассказывает обо мне и Адаме, а вот я - о ней. Она затем придирчиво перечитывает и смеется, что я преувеличиваю, какая она хозяюшка. Порой мне кажется, что я пишу все это немножко и для нее, чтобы она знала, как я ценю то, что она делает. Я никогда не ожидал, что Оливия быстро обучится всему тому, что всю жизнь делали за нее слуги, но она старается. И я помогаю ей тем, что оставляю домашние дела ей, оберегая от дел подворья. Разве что прошу на прогулках с Адамом позаботиться о листьях для кроликов. Я сам дою коз и кормлю индюков, сам делаю затем сыр. К ночи я падаю без задних ног, но всегда - в объятия моей любимой жены.

Я начинаю забывать о том, что когда-то был священником. Я словно всегда был мужем и отцом этой прекраснейшей из женщин.

....
....

0

158

Письма, пришедшие из дома вызывают в Оливии бурю совсем разных эмоций. Дело в том, что письмо Оливии, написанное от руки матери и отца, содержит в себе столько переживаний и радостей о том, что их дочь в безопасности добралась до места назначения, что она счастлива несмотря ни на что. А еще чувствуется, как родители тоскуют по своей дочери и этой тоской пропитано каждое слово. Оливия даже прикладывает бумагу к губам, вдыхая ее запах, надеясь так почувствовать ненавязчивый аромат матери, который она помнит до сих пор.
А вот письмо Аарона, хотя и тоже наполнено поздравлений с прибытием и тревоги за их обустройство, но все же проскальзывают и строки с не менее животрепещущей теме о надвигающейся гражданской войне, возможность которой заливается на горизонте, как восход солнца.
- Аарон, что это значит? – Оливия задает глупый и неверные вопрос и понимает это. А в голове ее тревога, которая возросла еще больше, после таких новостей. Она поднимает взгляд на мужа. – Что же с ними будет тогда?
Но ее любимый успокаивает ее, обнимая за плечи и прижимая к себе, оставляя поцелуй на ее виске и девушка закрывает глаза, растворяясь в своем мужчине. Только Аарон сейчас может успокоить тревогу в ее сердце относительно родителей. И он рядом, он обнимает ее и принимает такой, какая она есть. Неуклюжей по части домашнего хозяйства, временами по старой памяти капризной, когда она жалуется на то, как погрубели ее руки и на загар, что прилип к коже, неумелой в готовке, нетерпеливой к своим неудачам. Но Аарон все терпел, с упертостью ребенка, но ему не было это в тягость. Оливия ни разу не замечала, чтобы он тяжело вздыхал или через силу подбадривал девушку.
Вообще, после того, как они переехали в свой собственный дом, многое изменилось в их жизни. Между ними самими, как это не удивительно. Потому что наконец-то оставшись одни, Оливия и Аарон начали раскрываться с тех сторон, которые не позволяли себе открыть, пока вокруг были посторонние люди, пока пространство вокруг них не принадлежало только им. Теперь же, с течением времени, Оливия ловчее обращалась с сыном, ведь прежде большинство забот о сыне ложились на няньку. А теперь девушка была в доме в большей степени одна, пока Аарон работал и ей приходилось не только выполнять обязанности по дому, но и возиться с сыном самостоятельно. Никогда она еще так сильно не чувствовала жизнь, как сейчас.
А Аарон… Оливия со скрытой тревогой в сердце каждый вечер встречала его дома и боялась увидеть в его глазах такую дикую усталость и сожаление, что ему пришлось оставить все, чтобы быть с Оливией и сыном, что ему приходится работать руками, вместо того, чтобы благословлять людей и слушать их самые заветные тайны и грехи. Их жизнь вообще могла быть намного проще, если бы однажды они не полюбили друг друга так страстно и самозабвенно. Но это был величайший дар, который только мог дать им Господь и все, что происходит с ними сейчас, стоило тех препятствий, что они прошли и которые только укрепили их любовь и желание быть друг с другом.
- Ты у меня такой чудесный, моя любовь. – девушка гладит мужчину по волосам, пока он ужинает, после долгого трудового дня. – Я не знаю, что делала бы без тебя. Послушай, я уже несколько освоилась по дому и пока я еще не беременна, давай я буду помогать тебе хотя бы немного в хозяйстве. Мне невыносимо видеть, как ты тянешь все на себе. Как ты мог заметить, я не настолько потеряна для работы. И всегда была примерной ученицей. – Оливия кладет голову Аарону на плечо и вдыхает запах своего мужа, целуя его шею. – А ты всегда был отличным учителем.
Аарон не сразу согласится, но все же Оливия убедит его в необходимости доверить какое-нибудь дело ей, чтобы Аарон так сильно не загружал себя. Она грозит, что если он не доверится ей, то она сама найдет себе занятие, а это гораздо опаснее, чем если бы он показал ей сам.
Порой между ними возникают какие-нибудь недомолвки, в силу упертости обоих, которая вдруг раскрывается в Аароне и прогрессирует в Оливии. Но очень быстро они находят эту ссору пусто и ненужной, потому что зачем им ругаться, если можно это время посвятить играм с сыном или занятиям любви.
Время шло и они проводят отлично Рождество с подарками под елкой и ужином с Якобом и Анной, а так же их детьми, с которыми уже довольно неплохо задружился Адам. Он был просто потрясающим ребенком и, несмотря на редкие капризы, без которых не обходилось, но все же быстрее остальных привыкал к новой жизни. Единственной неизменной оставалась тоска мальчика  по бабушке и дедушке. Но с течением времени, малыш вспоминал о них все меньше и Оливия боялась, что вскоре он и вовсе забудет их, потому что едва ли когда-нибудь увидит. Поэтому она порой читала ему письма пришедшие от них и сама просила сына нарисовать что-нибудь для бабушки с дедушкой, чтобы им было приятно, потому что они очень скучают.
Она и сама скучала, но жизнь с мужем захватывала ее. Она так любила Аарона, что порой даже вдохнуть не могла от этого переполняющего ее чувства. Они уже так давно вместе, так давно любят друг друга, а ее любовь к нему все сильнее и порой, ее совершенно невозможно обуздать.
Так однажды, уже в апреле, когда температура воздуха поднимается за 20 и становится по-весеннему тепло, Оливия оставляет сына Анне на попечение, а сама решает пройтись к мужу, чтобы отнести ему молока и еды, потому что ее дорогой с самого утра работает, чиня крышу амбара Якоба и неизвестно, когда закончит. Погода в Австралии всегда теплая, поэтому трава не успевает умереть, постоянно возрождаясь, но сейчас она особенно зелена, впитывая лучи весеннего солнца.
Издалека Оливия слышит стук молотка по дереву и видит своего любимого внизу, склоняющегося над деревянной табуреткой, повернутой ножками вверх и видимо сломанной, потому что Аарон усердно над ней работает. Кажется, это тот самый табурет, который недавно у них сломался. Значит, муж и его взял на ремонт, между делом. Ее милый замечает девушку и машет ей рукой, утирая лоб от пота, а она улыбается подходя.
- Только не говори, что ты трудишься, пока отдыхаешь от починки амбара. – сурово говорит девушка, но все же не может ругать своего родного. Он так старается, чтобы у них все было хорошо и чтобы они ни в чем не нуждались. – Милый, я прошу тебя, передохни хотя бы немного. Тебе надо поесть. Я настаиваю. – могла бы, еще бы притопнула ножкой, но этого не делает, потому что вся ее суровость продиктована только заботой, а не желание командовать.
Ей удается убедить мужа поесть хотя бы немного и они уходят в тень под амбар, усаживаясь на стог сена, уминая легкий обед, который принесла девушка в виде молока, хлеба и сыра. А Оливия пока что смачивает в баке с водой полотенце, которое она прихватила и принимается растирать голову мужа и шею, легкими движениями делая массаж.
- Сними рубашку. Я немного разомну твои плечи.
Ей это было не трудно, тем более, что ее любимый так уставал всякий раз, после работы и Оливия хотела хоть немного помочь. Она проводят влажной тканью по мокрому от пота телу мужа, по плечам, стирая с них результат работы и расслабляя немного небольшим массажем. Затем она опускается вниз по позвоночнику и разговоры их будничны. О том, что Адама она оставила у Анны, о том, что все уже сделала по дому и решила навестить мужа.
Единственное, о чем они пока не говорят, так это о том, что пока что ребенок у них не получался. Оливия стала немного переживать из-за этого, что травы как-то навредили ее организму и поэтому она выполняла и брала супружеский долг настойчиво и полностью растворяясь в этом процессе. У них должен быть еще ребенок.
Аарон что-то рассказывает, но Оливия не будет слушать. Не потому что скучно, а потому что руки ее внезапно обнимают тело мужа, все еще проводя мокрым полотенцам по торсу мужчины, но вот губы ее будут покрывать загорелую кожу на плечах, покрытую веснушками. Оливия с самозабвением начнет отдаваться теплу, рождающемуся в низу живота. Поцелуями она поднимается по шее мужчины, закусывая мочку уха мужа и посасывая ее.
- Ты так красив сейчас. – шепчет она. – Тогда, еще когда я увидела тебя работающим возле амбара в N, я загорелась этим зрелищем. Ты был так красив. И сейчас… - девушка не перестает гладить мужчину, но рука ее незаметно для нее самой опускается в брюки мужа, прежде развязывая шнуровку на них, а потом забираясь под ткань и без труда нащупывая плоть мужчины, проводя по ней пальцами и зажимая в своей ладони. – Я так хочу тебя…
Да, сейчас и прямо здесь, в этом амбаре, когда кроме них никого и у них есть совершенно неизвестное количество времени. Но разве это важно, когда страсть захватывает с головой, перехватывая дыхание?
Аарон пытается противостоять, пытается воззвать к разуму, но и сам понимает, что звучит неубедительно.
- Я хочу, чтобы ты взял меня прямо здесь. – и сколько же мольбы в этом голосе и желания.
Оливия забирается на мужчину и о еде уже можно забыть, потому что она давно в стороне, а руки мужчины уже блуждают по телу девушки, забираясь под подол длинного платья. Миссис без особой помощи выбирается из платья, оставаясь легком корсете и нижней юбке, и от этого всего она тоже избавляется. Панталон на ней нет. Случайно ли или специально, едва ли она признается, но из-за этого Оливия уже пришла к мужу немного заведенная.
Она ласкает Аарона руками и языком и слышит его сдавленные стоны, чувствует, как рукой он забирается в ее волосы, распуская их и сжимая в ладонь, а девушка подстегиваемая движениями мужчины ускоряется, вбирая его плоть глубже и быстрее. Точка кипения достигнута будет в кратчайшие сроки, ведь оба заведены и местом их внезапной страсти и временем. Аарон притянет жену к себе, укладывая ее на спину, зарываясь в ворохе шумящей под их телами соломы, которая впивается в обнаженное тело девушки, от чего Оливия вскрикивает, то ли от боли, то ли от необычных и экстремальных ощущений, которые она испытывает. Потому что эта боль, она какая-то приятная, добавляющая пикантности ситуации и еще больше повышая градус возбуждения.
- Войди же в меня. Аарон, я так хочу…
Ее шепот резкий, натянутый, на грани стона и всхлипа. Ей невыносимо терпеть, пока Аарон ласкает ее пальцами, словно издеваясь над ними обоими. Но стоит ему зависнуть над ней и спустя мгновение войти резким движением, как Оливия выгибается навстречу мужу, выдавая из себя громкий стон удовлетворения и похоти.
Ее пальцы проводят по спине мужчины, пока она прижимается к нему и были бы ногти, она бы обязательно оставила следы на его коже. Аарон толкается неистово, выдыхая сквозь зубы и горя, сжигая и Оливию в этом пламени. А девушка прижимается губами к его плечу, подстегивая мужа пальцами на его бедрах, обвивая его ногами, двигаясь навстречу и выстанывая его имя.
- Потрясающий… ты потрясающий… - сбиваясь, едва выговаривая, она удивляется сама себе, что еще может хотя бы звуки издавать от этого процесса, который захватывает ее всю.
Оливия всем своим телом чувствует, как сладко спазмирует в теле, в преддверии оргазма, как губы Аарона смыкаются на ее груди, а она не может и чувствует, что вот-вот умрет в этом животном ритме. И в порыве страсти, когда желанная волна исступления близка, Оливия проводит губами по плечу Аарона, целуя его, а потом кусая, потягивая кожу, потому что невозможно устоять перед тем, как ей хочется попробовать на вкус своего любимого.
И он вкусный. Он очень вкусный. Она узнала это еще тогда, когда впервые довела своего мужчину до оргазма ласками своего языка.

0

159

[AVA]http://savepic.ru/10225536.jpg[/AVA]
[NIC]Aaron O'Connell[/NIC]

Всякий раз, когда Оливия подает на стол и мы садимся за трапезу, я вижу, как выжидательно она следит за мной. Она с нетерпением и замиранием ждет моей реакции на результаты ее хлопот в кухне, и нет ценнее наблюдения, как с облегчением опускаются ее плечики от моей простой и искренней похвалы. Конечно, не обходится без замечаний, и дело касается не только готовки. Мы ведь по-настоящему узнаем друг друга только сейчас, в нашем общем быте. И мы на равных. Я не считаю, что знаю и умею все, но мне приходится соответствовать, потому что Оливия так считает. И оказывается, что мы оба достаточно упертые, порывистые и порой даже резкие. Бывают ссоры и взаимные обиды, но в конце концов Оливия ластится ко мне. И когда только она овладела этой женской мудростью уступать в примирении первой, и тем самым ненавязчиво выуживать из меня признание, что я был не прав?
- Я погорячился, прости меня, моя жена, - А она тихо смеется мне на ухо, устраиваясь в объятиях. - Адам уснул?.. - улыбаюсь.

Мы счастливы. Мы правда счастливы, и тревога, что я лишаю Оливию комфорта и удобства, постепенно отступает. Мне нравится видеть ее новую, дерзкую, загорелую под теплым солнцем, когда они с Адамом возвращаются с рынка, и она неплохо управляется с управлением коляской и нашей резвой лошадкой.
- Ты словно амазонка! - беру ее на руки, снимая с козел, а Адам как мячик скатывается сам. Наш мальчишка здорово окреп здесь, потемнел как уголек, но Оливия каждый вечер натирала его в ванне под писки и протесты, уверяя, что не все, что на нем - загар.

Якоб, Анна и их мальчишки наши настоящие друзья, хотя мы завели уже немало знакомств. Здесь спрашивают, зачем мы приехали, но не спрашивают, почему уехали оттуда, откуда уехали, и это мне нравится. Здесь многие начинали и начинают с чистого листа.

Я нахожу все больше подработок, и мне по душе. Единственный, с кого я не беру плату, это Якоб. Этим апрелем я чиню крышу его амбара и кое-что по мелочам. Сам он потянул спину в прошлом месяце, так что мне помогают парни, но сегодня я их уже отпустил, поэтому мне так неожиданно слышать шаги. Оказывается, это Оливия решила навестить меня, несмотря на собирающуюся грозу... Откладываю инструменты, любуясь ею. Мы устраиваемся на сеновале, чтобы пообедать и отдохнуть.

- Моя заботливая жена... - улыбаюсь ей, заглядываю в корзину, с ума сходя от аромата свежего хлеба. - Я люблю тебя.
Разламываю буханку и открываю кринку с молоком, а Оливия устраивается рядом, потом и вовсе перебираясь ко мне за спину и обтирая меня влажным полотенцем, смывая пот  и налипшие пылинки сухой травы. И я закрываю глаза, когда различаю прикосновения ее губ к моим плечам...

- М? Я был грязный и потный тогда. Неужели я мог понравиться? - смеюсь, отзываясь на ее воспоминания, и понимаю, что да, я видимо был очень желанен, если рассказывая, Оливия и сейчас так возбуждается...

Мы забываем об обеде, потому что голод мой совсем иной... Оливия спускает с меня штаны и белье и принимается бесстыдно ласкать так, как она умеет. Только она. Она моя единственная. И я, до сих приходя в восторг от этих ласк, толкаюсь ей навстречу, зарываюсь руками в ее волосах, не сдерживая ни стона, ни глухого рыка. Она стоит на коленях, и я тянусь, забирая ее подол, поднимаю его, оголяя бедра и ягодицы. Оливия не надела белья, и, черт, я кончу прямо сейчас... Она оставляет меня, и я привлекаю ее к себе, сжимая упругую попку и изнемогая от желания.

Мы в четыре руки разбираемся с ее платьем, и я опрокидываю жену под себя. Солома проминается под тяжестью наших тел, но сколько бы я ни продергивал под спиной Оливии свою рубашку, ткань сминается и сбивается от наших быстрых, резких и ускоряющих сердцебиение движений.

Оливия вскрикивает, цепляясь за меня, обнимая ногами и двигаясь со мной в едином ритме. И звуки соударения наших влажных тел теряются в гулких раскатах грома, как вскрики моей жены растворяются в шуме стучащего по крыше дождя.

Я ласкаю ее груди, чуть прихватывая зубами ее твердые как бусины соски и посасываю, скользя по ним кончиком языка. Оливия умоляет меня о чем-то, но вся ее мольба только в моем имени, которое она шепчет то быстро, то медленно. Я беру ее сильно и грубо, но мы одни, нас никто не слышит, а я схожу с ума по этой женщине, как она - по мне. И она кусает меня, и это словно спусковой крючок... Я кончаю вместе с нею, с глухим протяжным стоном, сотрясаясь от этой восхитительной дрожи внутри меня...

Но непогода затянется, и у меня будет время насладиться тем, чтобы целовать мою любовь... Ее плечи, нежную кожу между острых лопаток, рисуя пальцами крылья... И сжимать ее бедра, не давая ей двинуться с места, когда буду снова кончать. Оливия вытягивается на животе подо мной, собирая под голову свое платье. Мокрая, пахнущая скошенной травой и мною, румяная, расслабленная. Она тихо шепчет, что не сможет идти, а я провожу ладонью между ее ног, и она всхлипывает. Мы можем еще немного... Отдохнуть.

Я люблю эту женщину, как никого и никогда не любил и не полюблю. Мы собираемся еще нескоро. Земля сырая после дождя, и мы идем по траве босиком. Волосы Оливии распущены, я так люблю это. Я знаю, что она переживает по поводу того, что пока не получается забеременеть, но сейчас мы не говорим об этом. Пусть будет так, как суждено. В конце концов у нас ем кому спросить, кто покусал папу, когда я беру его на руки и мы после ужина у Якоба и Анны идем пешком домой.

- Сынок... Это... - смотрю на Оливию, которая с самым озорным видом отворачивается и вышагивает так, словно ни при чем. - Мама расскажет. Она меня лечила.

....
.

Отредактировано Aaron Levis (Ср, 17 Авг 2016 21:33)

0

160

Порой Оливии кажется, что в Аароне живет сам Дьявол, иначе как объяснить то безумие, которое девушка испытывает всякий раз, когда смотрит в глаза своего любимого мужа. Есть в нем что-то скрытое, какой-то дикий зверь, которого Аарон будто пытается укротить в себе. Пытался, когда поступил на службу в церковь. А может, и вовсе не подозревал о нем. И видя этого зверя сейчас перед своими глазами, ластясь к его рукам и глядя на то, как стонет он под ее ласками, Оливия не может не испытывать гордость, что именно благодаря ей Аарон теперь в гармонии со своим внутренним «Я». Ему больше не приходится скрывать своей любви и страсти к девушке, которая нарушила его планы на эту жизнь.
И ей нравится то, как Аарон берет ее, настойчиво, сильно, полностью владея ею и не просто доказывая свою власть, но и вовсе не подвергая ее сомнению. Оливия всегда была готова принадлежать только любимому, пусть Господь распорядился и по-другому. Но больше никто не приносит девушке такого наслаждения, никто так больше не любил ее и не полюбит, как Аарон и она уже больше никогда не сможет отдаваться так порочно и бесстыдно кому-то другому. Все, что прежде их так ограничивало, удерживало каждого в своей персональной клетке, теперь делает их супружескую жизнь такой счастливой, полной, восхитительно сладкой, с нотками их собственного порока, который никогда не оставит их пару. Все, что было с ними прежде теперь помогает осознать им, насколько они счастливы.
Оливия стонет под движениями мужчины, сгребая платье руками, закусывая ткань зубами, потому что выносить эту пытку невозможно, когда Аарон скользит руками по ее животу, по груди, сжимая ее, опуская к бедрам и цепко удерживая их, пока он толкается с невыразимо скорым и сладким темпом, который уносит девушку в мир, в котором ничто не важно, кроме этих движений и ощущения Аарона в себе. Ее муж всегда очень страстен, когда они занимаются любовью, но то, что происходят сейчас это – животная страсть, которой должны стыдиться даже супруги за закрытой дверью. А они сейчас не просто не стыдятся, но упиваются это сладкой судорогой тел, которая одна на двоих.
- Я не смогу идти, после такого. – на выдохе шепчет Оливия, падая животом на сено и закрывая глаза. Она все еще вздрагивает от пережитого и стоит Аарону коснуться ее разгоряченной чувствительной плоти рукой, как девушка мгновенно отзывается стоном, в котором, то ли просьба продолжить, то ли мольба остановить это пытку хоть на мгновение.
Аарон тоже вымотан, он дышит шумно и покрыт испариной и пахнет совершенно бесподобно, когда Оливия прижимается к нему нагим телом и чувствует жар, исходящий от его груди. Девушка утыкается носом в шею любимого и в который раз ловит себя на мысли, что она абсолютно счастлива с этим человеком, что она сделала самый правильный выбор в своей жизни, впервые за много лет. Да, ей пришлось оставить родителей, но зато она может дарить любовь своему мужу, воспитывать его сына и быть самой счастливой женщиной в мире, потому что ее любит этот мужчина, лежащий с ней рядом, поддающийся на ее греховные помыслы. Чем только она заслужила его любовь?
- Отец Бенедикт и другие были неправы, когда говорили, что тебе суждено было стать священником. – шепчет Оливия, касаясь щеки любимого и привлекая его внимание к себе. – Ты создан, чтобы быть самым чудесным мужем на свете, самым страстным любовником и заботливым отцом. И я безумно счастлива, что все это достается мне.
Они пережидают грозу в амбаре, неторопливо одеваясь и помогая друг другу, порой отвлекаясь на поцелуи и в конце концов, доедая принесенную Оливией еду, которая сейчас как никогда необходима. А потом вместе, держась за руки, идет к Якобу и Анне, чтобы отужинать у них. Оливии нравится вот так гулять с Аароном пешком, она могла бы провести так вечность, просто идти с ним по тропинке, положив голову ему на плечо, целуя его пальцы, которыми он убирает прядки выбившихся волос, и смотреть в его глаза, которые горят любовью. Ее любовь, ее бесконечная, неземная, совершенно сумасшедшая любовь. Все, что было прежде, не было жертвой. Это был их собственный путь друг к другу, к этому счастью.
К их сыночку, который так удобно примостился на руках папы и проводит пальчиком по красным следам на шее мужчины, спрашивая, кто папу поранил. Оливия не может скрыть усмешки, поэтому отворачивается, закусывая губу и при одном воспоминании о том, при каких обстоятельствах Аарон получил эти ранения, ее бросает в жар. А ее любимый муж вдруг заслуженно сваливает на девушку объяснения этой ситуации.
- Это комарик, зайка. Комарик укусил папу в шею.
- Такой большой? – тянет мальчик испуганно.
- Нет, он был крохотный, но твой папа такой вкусный, что комарик не смог остановиться. – улыбается Оливия, бросая взгляд на мужа и показывая ему язык.
- А меня он не укусит? – спрашивает малыш, глядя большими глазами на маму.
- Нет, конечно. Ты что, родной!  - Оливия проводит ладонью по светлым волосикам сына и целует его в носик-пуговку. – Мы с папой тебя защитим и никто, совершено никто не посмеет тебя тронуть.
Она безумно любит своего сыночка, который растет и с каждым днем в нем все больше проявляются отцовские черты. Адам такой чудесный малыш, такой добрый и умный, очень усидчивый и подвижный. Якоб и Анна отмечают воспитание мальчика и не мудрено, ведь столько времени он провел с бабушкой и дедушкой, которые просто кладезь приличий и манер.
И очень скоро Оливии и Аарону придется задумать о воспитании нового члена семейства, потому что через месяц, после событий в амбаре, девушка однажды, перед самым сном, когда ее любимый будет сидеть на постели, ожидая жену, Оливия остановит его, когда он потянет ее за руку, чтобы уложить в постель. Она подойдет к мужчине совсем близко, глядя на него сверху вниз и забираясь ладонью в его волосы. Голос ее будет тихим, но восторженным.
- Аарон, я жду ребенка.
Сколько же радости принесет эта новость. Наконец-то, наконец-то они отпустили все свои оставшиеся тревоги. Прежде было столько переживаний о переезде, потом об устройстве, о привыкании к новой жизни и совместному обитанию под одной крышей, чтобы было ново для молодоженов. А потом Оливия так переживала, что у нее все не получалось забеременеть. И вот наконец-то Господь смилостивился и подарил им дитя, растущее в ее чреве. И девушка не может сдержать слез радости, когда чувствует, как ее любимый целует живот девушки.
- У нас все будет хорошо. Я люблю тебя.– шепчет она и закрывает глаза, наслаждаясь объятиями своего мужа, утопая в них и замирая в этом ощущении целостности. Сколько раз он вот так обнимал ее, когда им снова грозила опасность расстаться, когда ее сердце терзали тревоги и волнения. А теперь они ждут ребенка, вместе и ничто и никто уже не помешают им насладиться этими ощущения. Ей не нужно уезжать, чтобы скрывать свое положение, не нужно бояться пересудов. Теперь этот ребенок всецело законный и он – ребенок Аарона. И все об этому будут знать.
Первые месяцы беременности выпадают на жаркое лето и это гораздо лучше, чем если бы Оливия вынашивала малыша на последних месяцах жаркой порой. Конечно, не получается без неприятных событий, когда на восьмой неделе девушка в особо жаркий день перегревается на солнце, пока выстирывает белье и даже широкополая шляпа не помогает ей и Адам найдет маму без сознания рядом с испачканным вновь бельем. Но такое будет лишь однажды и доктор скажет, что такое бывает с женщинами на данном периоде беременности, так что беспокоиться не о чем и Оливия – крепкая женщина, а с малышом все будет хорошо. Все показатели в норме.
Якоб и Анна, конечно, одними из первых узнают о положении Оливии и искренне поздравляют Аарона и его жену со скорым прибавлением в семье. И приятно слышать эти искренние отзывы и пожелания.
- У нас осталась колыбелька и некоторые детские игрушки Питера. Если пригодятся, то мы с превеликим удовольствием поделимся. Мальчикам они уже не нужны, они слишком большие.
- Спасибо вам большое, Анна. Но муж решил сам заняться колыбелькой, он очень горит этим и ждет малыша и хочет все сделать сам по большей части. Но за игрушки я была бы вам очень благодарна. – улыбается Оливия, беря женщину за руку доверительно. – И была бы вам благодарна, если бы вы помогли мне в первое время с малышом. Я никогда сама ребенком не занималась, Адам был в большей степени с кормилицей, так что мне будут очень необходимы ваши советы.
Женщина краснеет, после таких комплиментов, но с радостью соглашается помочь на первых месяцах, пока Оливия не привыкнет носиться с маленьким.
Малыш ожидается в январе. А до этого они всей семьей, почти вчетвером, а так же семьей Якоба празднуют Рождество и это самое замечательное время, которая Оливия когда-либо проводила вместе с Аароном. Она чувствует движение малыша в ней и не может оторвать своей ладони от живота, когда дитенок отзывается на добрые пожелания счастливого нового года. Она поворачивается к мужу, на руках которого примостился Адам и с папиных рук кормится тыквенной кашей. Оливия никогда особо не была плаксой и даже в самые трудные минуты тяжело было застать ее в слезах. Но, кажется беременность и счастье совершенно изменили девушку, сделав ее где-то мягче отношением к жизни, ловчее в хозяйстве и более устойчивой к жизни без слуг. Она стала сильнее, благодаря ее любимому, но сейчас неловко вытирает слезы с щек, когда смотрит, как счастлив ее муж, с сыном на руках и как его рука в совершенно уже привычном жесте накрывает живот его молодой жены и поглаживает нежно, ласково, трепетно. И этот восторг, это вселенское женское счастье не отпускает девушку.
Даже когда она пишет письма родителям. Да, они полны тоски и горечи об их расставании, но Оливия не может скрыть улыбку, когда пишет о том, что ждет ребенка от Аарона и что она – самая счастливая на земле. И единственное теперь о чем она может мечтать, это воссоединиться с родителями и сестрами.
А письма от мистера Молоуна так и приходят раздельно. Для дочери и зятя. И Оливия всегда с трепетным ожиданием смотрит на мужа, желая, чтобы он рассказал ей о том, что пишет отец. Как их жизнь теперь? Так же ли над ними угроза войны? Как бы хотела она чем-то помочь, но речи о возвращении никогда не шло, а теперь, когда она беременна ей даже нервничать нельзя. Но как угомонить тревогу, которую вызывает хмурый взгляд Аарона, когда он читает строки, написанные отцовской рукой?
- Что там? – нетерпеливо шепчет она одними губами. – Что там, Аарон? Что отец пишет?
Совсем скоро ей будет не до писем. Потому что в середине января, когда за окном не покажется даже намека на снежинку и температура не опустится ниже 5 градусов тепла, Оливия будет стонать от боли, лежа на втором этаже, в их с Аароном спальне и под четкими указаниями доктора дышать ровно и быстро, раздвигая ноги и готовясь, когда их мальчик появится на свет. И хотя она уже пережила одну беременность, но все же этот страх невозможно побороть. Одно счастье в том, что ее любимый, ее самый родной человек не приходит теперь к ней в грезах, в лихорадке. Она может держать его за руку и видеть его лицо перед собой. Он реален, он рядом, ее любимый, смысл ее жизни.

0


Вы здесь » THG: ALTERA » Callida junctura » Pray for me


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC