Сейчас в Панеме
04.03.3014 - 14.03.3014
CPTL +6°C
D1-13 +3°C
sunny & windy
Первое солнце и сильный ветер
Новости Панема
5 января - после краткой болезни символа, съёмочная группа возвращается в Капитолий, чтобы продолжить работу над съёмками агитационных видео, особо важных сейчас. Кашмире предстоит работать в одиночку, Кристиан до сих пор остаётся в Пятом дистрикте. Вместе с телевизионщиками возвращается в столицу и Бальдер Кейн, завершивший работу над созданием ловушек во Втором дистрикте.

1 января - Китнисс Эвердин, Пит Мелларк и другие члены съёмочной группы оказались под завалом, президент Тринадцатого дистрикта, Альма Койн, едва успевает спастись бегством в компании Бити Литье и Блеска Фрайзера. План по удержанию в плену капитолийского символа и попытке захвата генерала, провален. Гектор клерик, чудом избежав смерти после встречи со своей дочерью Ангероной, предлагает солдатам обеих армий рискованный план. Оставаясь номинально под властью Капитолия, Пятый превращается в экспериментальную резервацию по объединению обеих армий. Президенты обеих сторон не в курсе такого поворота событий.

31 декабря - Альма Койн прилетает в дистрикт Пять, получив от Аарона Левия и Блеска Фрайзера сообщение о пленении капитолийского символа. План по выманиванию генерала Клерика входит в финальную стадию. Единственное, чего не знает президент Тринадцатого - Гектор уже давно готов к наступлению.


22 декабря - Альма Койн вызывает к себе капитана авиации Аарона Левия и Блеска Фрайзера, брата капитолийского символа. Президент Тринадцатого даёт им особое задание - похитить Кашмиру Фрайзер, чтобы использовать её, как приманку для Гектора Клерика.


14 декабря - повстанцы во главе с Китнисс, Гейлом и даже почувствовавшим себя несколько лучше Питом Мелларком летят в Двенадцатый дистрикт, снимать очередное промо на его развалинах. Их цель - показать Панему, какая участь на самом деле ждёт противников капитолийского режима.


12 декабря - первые же эфиры капитолийской пропаганды вызывают волнение среди повстанцев. Людям хочется верить в возможность мира. Альма Койн в Тринадцатом дистрикте собирает экстренное собрание с целью обсуждения дальнейшей военной тактики. Всё ещё осложнённой побегом экс-генерала Клерика.


6 декабря - повстанцы заявляют о себе! Прорвав телевизионный эфир Капитолия прямо во время торжественного ужина президента Сноу, Альма Койн обращается к Панему с речью от лица всех повстанцев. Граждане Панема наконец видят промо ролик повстанцев из Восьмого дистрикта.


1 декабря - в дистрикте 13 большой праздник - День Великого Воскрешения. Самый важный праздник в жизни каждого повстанца из д-13. На эту дату дистрикты - 11, 10, 9, 8, 7, 5, 4, 3 контролируются повстанцами. Все чувствуют надежду, несмотря на то, что бывший Генерал Армии д-13 - важная фигура на доске революции - отчего-то переметнулся на сторону белых.


23 ноября - часть жителей в Тринадцатом всё ещё трудится на разборах завалов в дистрикте. Китнисс Эвердин, Финник Одейр, съёмочная группа и отряд специального назначения отправляются в Восьмой дистрикт на съёмку агитационных видео. Война с Капитолием ведётся всеми доступными способами, однако предсказать невозможно не только её исход, но и окончание отдельных операций.


13 ноября - патриотическая лекция Альмы Койн прервана бомбёжкой капитолийских планолётов. Тринадцатый несгибаем, хотя бомбы повредили некоторые объекты в дистрикте. Сопротивление продолжается.

31 октября Тринадцатый дистрикт совершил свою главную победу - второй раз разрушил арену квартальной бойни и явил Панему выжившую Китнисс Эвердин. Революция началась!

THG: ALTERA

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » THG: ALTERA » Animi magnitudo » 20.08.3008. Capitol. Amantes sunt amentes


20.08.3008. Capitol. Amantes sunt amentes

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

https://49.media.tumblr.com/d5a282be1ae580f316052f6f00870e21/tumblr_njwgezv88K1qf2zyko1_250.gif

https://45.media.tumblr.com/f72a7076736e59595fe25f9c52355be5/tumblr_njwgezv88K1qf2zyko3_250.gif

https://49.media.tumblr.com/57565b2a5abbbceb7ef147d7ce04a063/tumblr_njwgezv88K1qf2zyko4_250.gif

https://49.media.tumblr.com/76fb37451c661d6469fe91c272501138/tumblr_njwgezv88K1qf2zyko5_250.gif


• Название эпизода: Amantes sunt amentes;
• Участники: Finnick Odair, Annie Cresta;
• Место, время, погода: медотсек тренировочного центра, 20 августа 3008 года;
• Описание: 70-ые голодные игры окончены, Четвёртый Дистрикт ликует, опередив самовлюблённую и потому расслабившуюся троицу. Впереди - обязательный тур, только вот готова ли к нему Энни Креста? И уверен ли её ментор в том, что случившееся на арене можно именовать победой?


+2

2

- Пустите меня к ней, - повторил Финник, упорный, словно пользователь, готовый набирать неверный пароль, пока робот не согласится.
- В который раз повторяю: нет, - эскулап держался без малейшего уважения. Став ментором в девятнадцать, юноша с трудом учился заставлять окружающих воспринимать себя всерьёз, - пациентке противопоказаны посетители, и ты - не исключение, - подытожил врач, делая жест, словно отмахивался от назойливой мухи.
- Через неделю она должна дать интервью на камеру перед всем Панемом, - уговаривал юноша, которому за час до этого устроил выволочку эскорт, - Капитолий не интересуют отговорки.
- Значит, мы увеличим дозу и сочетание препаратов, - доктор черкнул что-то в голографической карте, лежащей перед ним на столе.
- Я хочу сам с ней поговорить, - настаивал Одэйр, который прекрасно помнил, какие побочные эффекты имеются у большинства седативных. Он их пробовал, когда понял, что не выберется из той золотой клетки, в которую его загнали. Но прутья у неё были настолько тонкими, что не всем были заметны.
- Ты среди свиданий с поклонниками сумел-таки найти время на то, чтобы получить образование психиатра? – притворно восхитился доктор, - продемонстрируй мне свой диплом, и я с удовольствием пропущу тебя в палату, - он издевательски протянул руку за несуществующим документом.
- Я понимаю её лучше мозгоправов и бумагомарак, - отрезал Одэйр.
- Судя по тому, с какой лёгкостью ты относишься к жизни, едва ли, - отмахнулся доктор. То, что Финник успешно сражался с глубоководными чудовищами в своих кошмарах, не означало, что их у него не было, но непроницательный мужчина в белом халате был одним из последних в очереди тех, с кем бывший победитель стал бы делиться сокровенными переживаниями. Если он хочет циничного отморозка, он его получит. Одэйр облизнул губы, посмотрел на безвкусную картину, которая должна была создавать позитивную атмосферу в кабинете, определённо не справляясь с поставленной задачей, и глухо отчеканил:
- Если Вы откажетесь, я найду время среди свиданий с поклонниками сообщить о том, что Энни Креста, победитель 70-х голодных игр, не смогла принять участие в чествовании из-за Вашей халатности, - металлические нотки в голосе Одэйр будто позаимствовал у хирургических инструментов на полке за стеклянной дверцей шкафа, - согласно моей информации, Вы специально рассчитали количество лекарств неправильно, чтобы сорвать тур победителей.
- Но это ерунда, у меня и в мыслях не было…
- Потренируйтесь произносить эту фразу перед тем, как к вам наведаются экзекуторы Капитолия, - теперь Финник с подчёркнутым интересом изучал выполненный в престижном салоне красоты маникюр, которому позавидовал бы любой метросексуал, - это уже по Вашей части, я в этом плохо разбираюсь, - болевой порог и всё такое, - у меня же нет диплома.
- Щенок, - прошипел врач, - ты не посмеешь!
- Вы, кажется, забыли, что в возрасте Вашего сына, - Финник указал на фотографию, которую мужчина тут же с треском положил на стол вниз лицом, - я уже убивал. А за пять лет с тех пор научился это делать и без помощи трезубца. 
- Хорошо, я организую вам встречу, - с досадой процедил врач, - на днях.
- Сейчас, - ланцеты и скальпели всё ещё солировали, не давая вступить привычным сиропу и карамели, - у нас нет времени.
- Ты не понимаешь, - врач ещё держал оборону, однако волнение брало своё: он беспрестанно поправлял очки и переводил взгляд с одного предмета на другой, избегая смотреть на собеседника, - её нужно подготовить, сделать укол.
- Не нужно никаких уколов, - перебил Финник.
- А если она расцарапает твою смазливую рожу, тоже буду я виноват? - совсем уже непрезентабельно взвизгнул врач, видимо, надеясь, что это напугает ментора.
- До свадьбы заживёт, - огрызнулся Одэйр, полагая, что до такого сверхординарного события сам не доживёт, если, конечно, президенту не приспичит женить его на очередном клиенте. Без дальнейших пререканий врач вызвал медсестру, которая щебетала всю дорогу по направлению к месту назначения. Финник на автопилоте отвечал на её флирт, хотя мысли были заняты совершенно другим.
Утром он успел несколько раз прокрутить запись последней бойни, нажимая на паузу и увеличивая изображение в тех местах, где можно было рассмотреть глаза Энни, пока видеомонтёр не прогнал ментора, заподозрив, что тот покушается на его хлеб. Ещё при первой встрече Одэйр обречённо подумал, что в этих зрачках нет решимости, которая помогла бы выжить в том аду, куда они попадали по милости правительства. Это не значило, что ментор опустил руки,  готовясь к неизбежной смерти подопечной. Он даже с большим рвением искал спонсоров и соглашался на их, по обыкновению, мерзопакостные условия, так как Энни отличалась от других.
Однажды у Финника была занимательная беседа с коллегой из восьмого, который утверждал, что они попали не просто так на арену, а якобы в расплату за свои грехи в прошлой жизни. Тогда юноша не нашёл, что ему возразить, но месяц назад Финник мог бы показать ему девушку, в которой только самый испорченный человек усмотрел бы тьму. И сейчас Одэйр боялся, что монстры, которые прочно обосновывались в сознании выживших трибутов, нашли свою лазейку и в незапятнанную  душу Энни. Медсестра провела ключ-картой в прорези электронного замка и дверь с тусклым окошком наверху открылась. Когда Финник вошёл в комнату, раздался писк, сигнализирующий о том, что выход снова заблокирован.
- Тюрьма, не иначе, - пробормотал Одэйр, поднимая взгляд на узницу, которую собирался отсюда вытащить, - как ты тут, мандаринка? - обратился он к рыжеволосой девушке, используя прозвище, которое приклеилось к ней  на индивидуальных испытаниях.

+1

3

soundtrack

В тот день солнце светило особенно ярко. Энни это запомнила.
Всё остальное так и осталось поддёрнуто белёсым полотном; и медно-зелёные кудри на дыбах гостьи из Капитолия, и покатые колонны здания мэрии, и испуганные маленькие зрачки мамы. Она же у них одна, подумалось тогда Энни, кто же будет натирать квасцами доски кораблей? А расписывать лодки чудовищами и медузами? Кто же, если не она? 
Тогда, растрёпанная и зарёванная, изламывая рукава одёжки пальцами, она не решалась посмотреть на того самого Финника Одэйра, она даже шаг к нему не решалась сделать; Энни могла только всхлипывать изредка покусывать пальцы и крутить головой. Она и в Капитолии старалась забиваться в самый тёмный угол, также кусая пальцы и замечая красоту в уродливом; она старалась держаться. Финник, конечно же, что-то им говорил, что-то советовал, например, что надо всем нравится, надо улыбаться. Энни тогда смеялась, потому что — посмотрите на неё — на нелепую чёлку, на глуповатую улыбку, на морковные брови, посмотрите и скажите, готовы ли вы платить за жизнь неряхи из Четвёртого? Это, правда, сказала не она; это сказал кудрявый мальчик из Девятого, и Энни горько-горько расплакалась от жестоких слов. А мальчик был красивым, и это Энни тоже запомнила.
Запомнила и она тот жгучий стыд, те ярко-пунцовые пятна на щеках, когда Леон за ужином вытолкнул её на середину ковра и чуть ли не завопил: вот что ему с ней делать?!
— Повтори! — кричал он тогда, — повтори то, что ты мне сказала! Ему повтори!
И Энни, загнанным зверьком, таки подняла глаза на их ментора. И снова опустила.
— Я сам скажу, — Леон, а Энни помнила Леона, у его семьи в таверне на левой набережной самые вкусные улитки и самый пушистый эль, — так вот она сказала, что "готова сделать всё, что в силах", лишь бы помочь мне победить! Потому что, видите ли, ей не выжить! Сам разбирайся с этим, а мне что, землячку бросить там, среди этих убийц? Бросить на растерзание диким зверям шестнадцатилетку?
И тогда — Энни это тоже помнит — она подняла голову и посмотрела в глаза каждому.
— А что ты предлагаешь, — тихо-тихо переспросила Креста, — утащить в пещеру и оставить на убиение другим? Самому руки не марать?
Помнит она и цифру "два", присвоенную ей организаторами.

Сейчас, правда, Энни все яркие картинки прошлого забывает.

Красивее всего мир вокруг тогда, когда радужка семи цветов скользит по белым пустым стерильным стенам; здесь очень скучно, всегда пахнет тошнотворной чистотой, одна кровать с холодными металлическими прутьями, какие-то голубые и оранжевые таблеточки, а ещё два раза в день к ней заходит очень кроткая и тихая женщина, каждый раз с новым кораблём в волосах. И тогда Энни продирает глаза, просит не втыкать ей шприц, потому что после Энни становится как-то не по себе, но её, впрочем, никто не слушает; и Энни засыпает снова.
Иногда она подносит запястье с пластиковым браслетом и пытается поймать радужку, раскрасить стены, но радужки нет, и Энни снова засыпает. Не спит она ночью, когда в тишине и безмолвии, под мерное жужжание каких-то труб, перед ней алым блестят руки по локоть.
Энни учится забывать, продираться сквозь непонятные отрывки и пытается осознать.
В голове у неё всегда так и бьётся одна-единственная фраза — и мы приветствуем победительницу 70-х Голодных Игр!

soundtrack

Время тянется густо и непонятно, ей хочется рисовать палочки, но нечем; порою и не по расписанию к ней заходит моложавый мужчина в очках, садится напротив и задаёт вопросы. Энни всегда улыбается, всегда кивает, теряет связь и как-то рассеянно наматывает локон на палец, молчит.
Один раз он спрашивает что-то о Леоне, и Энни не понимает, потому что кто такой Леон? Ей, естественно, рассказывают снова, и тогда Энни отказывается верить, зажимает руки ушами и кидает чем-то тупым в доктора.
После этого он долго к ней не приходит.
Дозы лекарств уменьшаются, и если бы Энни кто сказал, что в медблоке она находится четыре долгих дня, она, конечно, не поверит.
— Четыре дня, — повторяет доктор, и Энни медленно обводит комнату пальцами и чуть кусает губу.
Если так, то эти четыре дня — самые непонятные и туманные в её жизни.
Зато можно играть с пластиковой полоской пациента, теребить её, обкусывать и жевать, не столько осознанно, сколько в неведении. И Энни, отчаявшись поймать радужку, угрюмо скрещивает руки на груди.

— Финник! — ну как же, тот самый Финник Одэйр, в него ведь все девочки в классе влюблены!
Энни радостно вскрикивает, откидывает накрахмаленное одеяло и шлёпает босиком; ей так важно сейчас обнять кого-то живого, а не противного доктора Корнелиуса, ей так нужно сейчас вдохнуть другой, не блеклый запах чужестранца, и ей очень-очень нужно заглянуть в глаза тому, кто понимает.
У Энни мчится калейдоскоп, потому что кровь на руках играет рунами и финтифлюшками, и Энни вспоминает сырость пещер, и солёные брызги в глаз, и хищный взор сокола под стеклянным небом, и гул, и шприц, и то, как плачут мама с папой, и то, как Леон кричит "беги"; у Энни перед глазами всё и в висках ей слишком больно, Энни чувствует, что плачет, а Финник не любит, когда она раскисает. И она тут же утирает дорожки.
— Финник!
Энни так порывисто, так судорожно хватает его за предплечья, так затравленно смотрит, словно её окатывает волной; Энни утыкается носом куда-то в рубашку.
— Тут так скучно и одиноко, — всхлипывает она наконец, неразборчиво бормоча слова, — тут совсем нет книжек, и рисунков нет, только мерзкие иголки и круглые таблетки, и я не хочу таблеток, я хочу домой, я хочу к тебе, но не здесь. Ты пришёл меня забрать, правда? Ты пришёл...
Эхо вправо-влево, эхо вверх и вниз, Креста умолкает. Считает одними губами — то ли секунды, то ли ритм, как бьётся сердце. Как стрелки часов ползут.
Тик-так. Тик-так.

+1

4

Когда Энни бросается к нему, Финник вздрагивает,  силясь вспомнить, когда он забыл, что значит чувствовать чужое прикосновение. Не отдавать себе бесстрастный отчёт в том, что чья-то рука находится в том районе, используя исходные данные в своих интересах, а ощущать идущее от кончиков пальцев тепло, мостом связывающее двоих в одно. Первое время было тяжело отбросить отвращение к панибратским похлопываниям, потным объятиям и бесцеремонным поцелуям, обрушившимся на Финника, будто на нём висела табличка школьного неудачника "тронь меня!".
Со временем Одэйр выработал иммунитет, и его больше не мутило от поведения капитолийцев, похожих на придирчивого покупателя, разглядывающего рыбу на лотке торговца, - можно гладить чешую, оттопыривать жабры, расправлять плавники. Их наглые манеры, сначала вызывавшие желание помыться раза три в душе под концентрированной хлоркой, Финник теперь замечал не больше, чем носорог - укусы мошкары, и сам порой вёл себя так же, отбросив непозволительную роскошь: стыд.
Но рыжеволосая девушка смогла проникнуть под защиту, срывая толстый слой заскорузлого ила. Если бы Одэйр признался, что не знает, куда деть руки, ему бы не поверили и засмеяли бы столичного сердцееда. Однако именно так и обстояли дела. Это же было все равно, что искупаться в клоаке, а потом попасть в белокаменный монастырь: куда ни ступи, везде оставишь грязное пятно.
Финник нередко замечал на себе восхищённые взгляды, но ещё ни разу ему не хотелось подойти и попросить перестать смотреть на него так. Потому что он совсем не "тот самый", и вовсе даже другой, не принц, а нищий, завёрнутый в аляпистую обёртку. И узнай она о нём всю подноготную, то  смотреть в его сторону бы не смогла, не то что  вздыхать от восторга. Из-за этого Одэйр был с девушкой строже, чем с тем же Леоном, ругая за малейшее проявление слабости и собственноручно уничтожая ореол вокруг своей персоны. Безуспешно.
Ведь после всех замечаний, упрёков и окриков Энни всё равно ищет у Финника защиты, словно Андромеда у Персея. Он каменеет, будто под взглядом горгоны, чьи глаза глядят на него из отражения. Энни тараторит без умолку, а Финник молчит, вдыхая запах солнца от её волос, который пробивается даже сквозь химическую завесу лекарственной вони. Теперь он понимает, чего  боятся врачи: её непосредственности и обезоруживающей честности, которая в Капитолии  не ко двору. В остальном же Креста не опаснее котёнка, царапающегося только, если пытаться привязать консервную банку к хвосту.
Домашние животные победителей иногда становились не менее известными, чем их удачливые хозяева, но Финник не хотел держать живое существо в плену, прикрываясь тем, что кормит его и заботится о нём. Слишком уж прямая ассоциация приходила на ум к любимцу Панема, когда он видел пса, виляющего хвостом, чтобы получить лакомство, или бегающего за мячиком, чтобы не получить удар поводком. Иногда Финник физически ощущал затягивающийся на шее строгач, который лишал юношу воздуха, как утопающего. Поэтому единственными его питомцами были тропические рыбки, которые вряд ли подозревали о том, что у них есть какой-то мифический владелец, и не умели выполнять никаких трюков, кроме пускания пузырей.
Палата Энни похожа на стоящий в квартире Финника полутораметровый аквариум с регулируемой подсветкой и автоматической подачей корма, за одним исключением: из неё будто высосали все переливающиеся цвета, уничтожили все яркие оттенки, пройдясь отбеливателем по всем поверхностям.  Такой же кипенно-стерильной была и подаренная Финнику одной из "благодетельниц" яхта, пока Энни её не расписала русалками, которые шевелили хвостами, подмигивали, расчесывали роскошные локоны и смотрелись гораздо более живыми чем иные капитолийские примадонны. Маскировка, основанная на таланте живописца, была единственной дисциплиной, которую Креста не провалила.
Сам Финник не в состоянии даже полосу прямую без линейки провести, но представляет, что художнице в этом помещении должно быть не слишком комфортно.
Да кому вообще может быть комфортно в помещении,  рассчитанном на психа? Финник сам бы свихнулся в этакой шкатулке. Ни одного острого угла, стены обиты резиной, а карандаши и кисточки наверняка под запретом - продолговатый предмет можно воткнуть в горло при желании. Трибутов учили использовать подручные средства, но Креста, как уже было выше упомянуто, в этом не преуспела.
Рыжий ореол её шевелюры - единственное яркое пятно в этом ледяном царстве. Оброненный волос на койке пульсирует медной веной на алебастровом фоне. Финник в своём золотистом одеянии по последней моде тоже болезненно чужд безмолвной палате, которая пережёвывает каждое слово и прячет под своим резиновым панцирем. С каждой минутой напряжение растёт, будто на них пялится кухарка, обнаружившая на свежевыстиранной скатерти пятна кетчупа и горчицы. Арлекин и Коломбина застыли на снегу, кукольник дёргает в нетерпении за ниточки, зрители ждут реплики, но Финник, - такая послушная и покладистая марионетка, - медлит.
Он понятия не имеет, что  врачи делали с девушкой, но действовали они, без сомнения, неверно. По сценарию Финник должен отодвинуть от себя подопечную и сказать что-то вроде "Терпеливее нужно быть, Креста, врачи знают, что делают. В следующий раз я принесу тебе пальчиковые краски, хороший компромисс, не правда ли?". Финник прижимает Энни к себе обеими руками, стискивая лёгкое тельце, и впервые за много лет говорит не то, что должен, а то, что хочет:
- Да, - говорит, - собирайся. Мы уходим, - и голос его звенит словно  рында,  а не сочится ядовитым напевом сирен.

Отредактировано Finnick Odair (Вт, 15 Мар 2016 00:11)

+1

5

soundtrack

Энни о жизни знает крайне мало, ещё хуже она знает себя; Пенелопа, их сопроводительница, вечно шутила, что Энни первый трибут, не знающий, что же выбрать из обилия яств; и если Леон, расправив свои широкие плечи и взлозхматив жёсткие чёрные кудри, до отказа набивал тарелку хрустальными лакомствами, если Одэйр уверенно подхватывал несколько фруктов и с какой-то странной, непонятной ухмылкой облизывает пальчики, то Энни так и стояла около стола, бегая от киви к ананасам и от рогаликов с жирным кремом к кусочкам вафель; в конце концов, её учили быть неприхотливой, есть такую капусту, которую варит котелок, а не окружать себя пышными сказочными дворцами из капелек и неправильных треугольников теста; сахарная пудра похожа на искрящийся снег, а затейливые фигурки из марципана протягивают к тебе руки, словно живые. Однажды, ещё до Арены, Энни увидела Пенелопу в туалетной комнате и узнала, что в хромированных неоново-розовых термосах капитолийцы держат напиток, "от которого", сказала женщина в раскраске тигра, подправляя тугие цветы на голове, "еда идёт назад, так попробуем всё".
Энни тогда выбежала из ванной и, скрючившись в комочек, горько разрыдалась. Какими же на деле капитолийцы оказались несчастными людьми, и от этого их становилось жальче.

Сейчас Энни готова довольствоваться малым, потому что перед ней стоит Финник. Самый добрый, самый светлый, самый прекрасный герой на свете, и у Энни дежа вю, потому что в ослепительных золотых слитках великолепия его юности и величественности она ещё больше сжимается в ненужный комочек и тает; и Энни очень боится, что надоест Финнику, что ему противно видеть такую ободранную мышь рядом с собой, Энни с такой осторожность касается чужих рук, словно ожидает, что вот-вот он оторвёт ладони, и они покроются волдырями от её жутких прикосновений. Но этого не происходит, а по щекам у Энни текут слёзы; она качает головой, отводя большие пальцы от щёк, и прыгает на кровать, подводя к себе Финника, чтобы хоть как-то быть с ним одного роста, облокачивается локтями, продолжая жалким диким зверьком жаться к нему, и говорит:
— Ты только не переживай, пожалуйста, всё хорошо, видишь же? Всё будет хорошо, обещаю-обещаю; честное слово, Финник, ну не расстраивайся, я бы никогда, ни за что не расстроила бы тебя! Ты только скажи!
Она действительно сделает всё, лишь бы не расстраивать ментора, лишь бы не видеть его горькую ухмылку, потому что у Энни нет ничего, что она могла бы предложить за помощь и за доброту к ней, только разве что рассмешит своей глупостью.
Но Финник никогда не смеется над ней.

soundtrack

А Энни вот хохочет, а затем позволяет себе потерять понятия пространства и дозволенного, когда касается тыльной стороной ладони его щеки, и тут же отшатывается, рассыпается в ломанных извинениях, а потом падает на кровать и забывает, хлопает глазами и чуть осматривается вокруг. Снова улыбается.
— Я так рада, что ты пришёл. Ты такой... такой красивый, Финник. Ты самый красивый человек, которого я видела. Как картинка.
Он действительно походит на чуть выцветшие чернила в книжках; однажды Кресту в гости пригласила подруга, дочь одного из поставщиков крабов в Капитолий, и у неё были рассказы о далёких плаваниях и путешествиях, тяжёлые кожаные переплёты с редкой позолотой, одноклассница говорит, папа за них отдал полугодовой доход. Но Финник намного живее, в ореоле из отблесков розового и лазурного, всё под слоём позолоты; Энни щурит глаз, подносит пластиковый браслет и смотрит, как четыре радужки из семи бегут по полу.
— Я так рада, — повторяет она и начинает дрожать.
— Собираться? Но у меня ничего нет, — Энни смеется глухо и отзвуками, смотрясь в Финника, как в отражение. — Знаешь, я... Слышала... Давным-давно, — у неё заплетается язык и буквы выскакивают с мест, но она берёт себя в руки, — слышала историю о том, как жил-был король, в стране гор, где ледники были дворцами, а буйные реки и водопады кормили всю страну, и у короля было три сына, и отправились они жить взрослой жизнью... Через много лет возвратились, и один сказал, что построил себе славу на костях и мясе чужих, завоевал все земли вокруг, — у Энни в глазах два озера, и в каждом голова Леона катится по башням из песочных булочек в жирном креме, почти как в уголках губ Пенелопы каждый вечер, — второй нашёл разбойников и разбогател, столько у него драгоценностей было, сколько ни у кого, — и у Энни в глазах два блюдца, а на каждом нелепые костюмы, разодетые трибуты, президент Сноу среди кустов страшных белых роз, — а третий сын ничего не достиг, был добр, и сохранил главное — богатство души, и трон отдали... — радужек становится целых шесть, Энни шлёпает босиком и наводит солнечного зайчика то сюда, то туда, и забывает, хотела ли закончить предложение, а потом очень серьёзно смотрит на Финника и продолжает:
— Ты единственный, кого я знаю, кто сохранил душу и сердце, Финник. Я так рада, что ты пришёл, очень рада.

Энни чуть мнётся, теребит простынку и сдёргивает с кровати, накидывает плащом на торчащую в сторону морковную солому волос, вздрагивает от стерильности мерзкой непонятной комнаты, обводит скучные стены и чувствует, как солёные горячие дорожки падают на простыню. Энни вымученно улыбается, делает два шага и снова тычет носом под подмышку, потому что раз рядом он, если Солнце спустилось с небес в её сердце, то теперь всё будет хорошо.
В полу отражается экран, на нём катится голова Леона, хрустят кости и пенистые волны отмывают в сторону, пробивают камнями головы, машут топорами и проводят электричество, Энни трясет, а в ушах стоит звон.
Она вцепляется в запястья Финника и задирает голову, простынь спадает на пол.
Ей так хочется спасти Финника, но она ведь даже себя вытащить не может.
Глупая, глупая Энни Креста.

+1

6

Сколько раз человек за свою жизнь слышит, что он красив? Финник сбился со счёта. Как только его мать разрешилась от бремени, по району поползли слухи: в семье Одэйров появился на свет ангелочек. Чёрствые соседки, улыбающиеся только в день выдачи пайка, при виде трёхлетнего карапуза расцветали майскими розами.  Девчонки таскали за косы ту, в сторону которой случайно посмотрел Финник. "С тебя можно скульптуры ваять, как Адриан с Антиноя...ожившая фантазия...воплотившийся мираж". Финник знает наизусть весь арсенал затертых эпитетов на все лады и склонения, которыми его награждает ограниченный словами язык, не способный передать исключительный результат сочетания генов: кубик рубика, собранный самой природой.
Знакомый отца, инженер по профессии, толкует Финнику про золотое сечение, но того не интересует скучная наука и он убегает на пляж, где море хватает за пятки узорчатым прибоем, без устали преследуя купальщиков, - так хулиганская ватага преследует оборвыша. Бедняга оскальзывается на песке и перескакивает через коряги, уворачиваясь от пинков, но урла загоняет его прямо в воду. Пущенный "лягушечкой" камень, отскочив под непредсказуемым углом,  стёсывает кожу на лбу жертвы и меткий стрелок раскланивается под аплодисменты.
- Не страдай ты так, -  бросает он парню, которому кровь заливает глаза, - эта царапина тебя не изуродует, - насмешник делает паузу, привлекая к себе внимание, - ты и так безобразен до тошноты, - малолетняя аудитория взрывается хохотом. Услышав шум, из лачуги на берегу выглядывает пожилая женщина. Она разгоняет клюкой расшалившуюся ребятню, понося озорников на чём свет стоит, а избитый лопоухий уродец прячется за её спиной. Большая часть шпаны отходит на безопасное расстояние, но тринадцатилетний главарь остаётся на месте, разочарованный таким бездарным окончанием намечающейся расправы.
- Чо стоишь, особое приглашение нужно? - рычит на него старуха. 
- Может, и нужно, - с вызовом оскаливается зачинщик травли, который не хочет потерять лицо перед подпевалами. Такое лицо грех потерять. Глядя на него, половина озорников расправляет плечи и делает шаг вперёд.
- Думаешь, ты особенный? - подбоченясь, вопрошает карга. Её физиономия изъедена морщинами, словно гнилое дерево - точильщиком, а спина согнута рыболовным крючком, но уверенности в себе хватит на команду целого баркаса.
- Слепая, что ли? - сардонически тянет парень, едва заметно поворачивая корпус к своей "группе поддержки", и та активизируется, будто чирлидерши на стадионе, размахивающие пипидастрами по знаку тренера. Раздаются смешки и комментарии по поводу не только физического, но и умственного состояния бабки.
- Я и правда на старости лет слаба зрением стала, - признаётся карга, ничуть не сконфузясь, - катаракта, кракен её сожри. Но для того, чтоб рассмотреть язвы, что тебя гложат, очки не нужны. Он ведь младше тебя, только выродок стал бы дразнить беззащитного.
Подхалимы замолкают, а их кумир, больше привыкший к похвалам, чем к нравоучениям, подбирает оскорбления, чтобы поставить на место вредную тётку. Воспользовавшись его замешательством, старуха подходит ближе и без предупреждения хватает мальчишку за вихры, оттягивая  голову назад и поворачивая её из стороны в сторону.
- А,  рассмотрела теперь, - ухмыляется ведьма, - твоя мамаша согрешила с морским чертом. На твоём месте я бы молилась каждый день о спасении души, потому что подарки дьявола безвозмездными не бывают.
- Это враньё! - мальчик вырывается, оставляя в старушечьих когтях клок бронзовых волос, - пойдём отсюда, - каркает он своей банде исказившимся от гнева голосом,  - пусть прячется за юбку этой полоумной.
- Не заблуждайся, дитя. Твой нечеловеческий облик не дар, а проклятье, - мрачное предсказание вгрызается пиявкой, которую не оторвать, -  смири свой дух, и оно не будет иметь над тобой власти. Иди тем же путём, что сейчас, и ты попадёшь в ад. Ты - не ангел, ты - демон, посланный людям во искушение, - старуха не замолкает, и мальчик-звезда; мальчик, считающий себя лучше других; мальчик, проводящий перед зеркалом больше времени, чем за книгами, зажмуривается и закрывает уши ладонями.
Когда он открывает глаза, то слышит вместо надтреснутого хрипения медоточивый напев распорядителя игр, в котором сложно уловить смысл.
- Я хочу домой, - просит еле слышно мальчик, черты лица которого за последние пару недель заострились, но так даже лучше. Он выглядит старше своих лет, что, несомненно, успокоит совесть заказчиков, у которых могут быть сомнения по поводу возраста, - всем победителям разрешают на полгода вернуться в свой дистрикт, - напоминает мальчик распорядителю.
- Ты слишком красив, чтобы так бездарно тратить время, - возражает мужчина и, кажется, смягчается, увидев, как юношу передёргивает от комплимента, -  ты ведь не хочешь прослыть неблагодарным? - мальчик растерянно хмурит брови, не понимая, о чём идёт речь.
- Спонсоры потратили на тебя немало денег, - поясняет распорядитель, демонстрируя мальчику шестизначную сумму,  - настало время платить по счетам.
- Я столько не заработаю за всю жизнь, - шепчет мальчик в ужасе, подсчитывая в уме выручку рыбака. Распорядитель толкает в бок присутствующего при разговоре ведущего:
- Только послушай его, Цезарь, - сквозь хохот выплёвывает он, - как думаешь, сколько за него дадут? Сотню?
Фликерманн берет мальчика за подбородок двумя пальцами, отталкивающе напоминая при этом ту самую каргу, и разглядывает, словно ювелир, определяющий количество карат в драгоценном камне, - я бы дал две, - подводит он итог и уточняет, - в час, - в животе завязывается тугой узел, и мальчику становится так страшно, как не было на арене, особенно после наводящих вопросов, которые похабная парочка задаёт потом. Он все же не идиот, но то, о чём говорят эти двое, слишком гадко. Наверное, это просто розыгрыш.
Он готов бегом вернуться на тот пляж и обменяться внешностью с тем замарашкой, лишь бы только избавиться от сальных взглядов и намёков, за которые отец ударил бы по губам, вздумай сын их повторить в его присутствии. Для его родителей они придумали эвфемизм "сотрудничество". Будь он изобретателем, как Бити, он бы делал для президента разные электрические штуки, но у него есть лишь красота, а у них - отличная идея, как её использовать. Никого не интересует, что Финник способен на большее, красота - необходимая и достаточная характеристика для капитолийской игрушки.
Как замечательно, что Энни притягивает взор не больше, чем среднестатистическая уроженка четвёртого дистрикта, и никто не станет склонять её к "сотрудничеству". У неё есть повод радоваться и право плакать, когда захочется, в то время, как её ментор это делать разучился. У него есть коллекция улыбок и ухмылок, которые Финник подбирает, как украшения к вечернему туалету, но ни одна из них не подходит для Энни, и он берёт ту, что запылилась от долгого пренебрежения, - ту, которая делает его похожим на растерянного мальчика, неиспорченного чужой завистью и похотью.
Разве старуха не говорила, что красота ослепляет? Как же Энни сумела рассмотреть под ней душу, которая давно должна была издохнуть медузой на солнцепёке? А впрочем, что за неуместная наивность, - одёргивает ментор сам себя. Мало ли простодушных, принимающих внешнюю красоту за свидетельство красоты внутренней? Она ещё успеет убедиться, как заблуждается. Её прикосновение горит, будто Креста ему отвесила оплеуху, а не провела по щеке пальцами, словно крыльями бабочки.
- Я расскажу тебе другую сказку, - отвечает Одэйр, снимая девушку с койки и подхватывая под коленки: тапочек в палате не видно, а идти босиком победителю непрестижно. Победителей должны носить на руках.  Сомнительное утверждение, но Финнику отчего-то хочется, чтобы оно было справедливым хотя бы для Энни.
- Жил-был угольщик, стыдившийся своей бедности и мечтающий о роскоши, славе и удаче, - начинает Финник, переступая простыню и не представляя, какими угрозами придётся уговаривать врача отпустить пациентку. Дверь открывается, а за ней ждёт медсестра, открывшая рот, чтобы о чем-то сообщить, но Финник, оттеснив её, идёт по коридору:
- Ему бы работать и горя не знать, но угольщик хотел всё и сразу. Поэтому пошёл он к лесному духу-великану, - юноша поудобнее перехватывает Энни и смотрит искоса на медсестру, которая навострила уши, - и тот убедил его, что все беды от сердца. Не будь этого капризного органа, угольщик бы без колебаний втридорога поднимал цены, перестал бы тратить кровно заработанные гроши на милостыню и обошёлся бы без больной матери, которой давно пора на кладбище. Пораскинул угольщик мозгами и согласился. Теперь вместо живого сердца у него была в груди мраморная плита, - Финник осёкся, увидев Мэгз вместе с доктором, перебирающим охапку бумаг с огромным количеством подписей и печатей. Ну, конечно, пока Одэйр строил из себя героя, более опытный ментор сумел найти менее агрессивный способ.

+1

7

soundtrack

— Не отпускай меня, пожалуйста, никогда-никогда, — шмыгает носом Энни, сжимает-разжимает кулачки, вцепляется в Финника лианой так, словно он уронит её, такую тяжёлую, неуклюжую и неправильной формы, — не отпустишь? Не отпускай.
Дверь открывается, только в этот раз входит не женщина с двухмачтовой бригандиной, и не роговые очки с мужчиной с бородкой в завитушках, а выходит она сама, в не менее пустой и безликий коридор, разве что стены металлические, с отливом голубизны. Вокруг проскальзывают люди в простой униформе, но с неизменными блёстками на глазах, вдалеке, пугливо выглядывая из-за плеча ментора, Энни успевает разглядеть старушку Мэгз, самую известную старушку Четвёртого, живую победительницу далёких-далёких Игр; здесь жемчужины в седых прядях кажутся неуместно роскошными, инородно элегантными, и Энни смеется в плечо Финника, прикрывая глаза и слушая его убаюкивающий голос. Никто не умеет рассказывать лучше, интереснее и захватывающе, нежели Финник.

Финник в принципе не может быть плохим, не может причинить ей вред, или боль; он так добр к ней и так великодушен, и Энни теряется в догадках, чем же заслужила его благосклонность, чем же угодила самому-самому героическому герою на свете.
С такой добротой и теплотой к ней обращались только мама с папой, и то, в те дни, когда не бушевали свинцовые штормы и когда облака плыли фигурками животных. Финник вообще похож на море, и это немного сбивает Энни с толку; она теребит кудряшку волос, невесомо касается губами его плеча и снова жмурится.
Отец всегда рассказывал, что им, конечно, повезло жить и расти в Дистрикте моря, ведь они богаче, успешнее и благоприятнее для житья, нежели тот же Восьмой; с другой стороны сети, продолжал он, загибая маслянистые пальцы в морщинах, есть и минусы. Энни тогда обмочила кисточку из хвоста белки в развод терракотовой и продолжила выводить чешуйки на хвосте русалки-статуэтки, заказ из самого Капитолия, а сверху надо будет нанести тонюсенькие пласты позолоты из фольги; так вот, отец натирает доски, размечает округлые деревяшки и говорит о том, как жестоко море. Унесёт раз — и не вернётся рыбак, унесёт два — и смоет хижины да лачужки. Море не прощает, море буянит, море никого никогда не возвращает, и он просит Энни быть осторожной, никогда не захлёбываться водой и дальше совершенствовать сильный кроль. Мама мягко улыбается, зажигает парафиновые свечи, расставляет по мастерской; из-за бури отключают электричество, приходится обходиться подручными средствами и наблюдать, чтобы горячий воск не капал с блюдец; мама осторожно щелкает пальцами, читает вслух, приноровляет глаз и проталкивает иглу через грубую сетку ткани; некоторые хотят паруса с эмблемами. Игла граммофона царапает по пластинке, смешиваются помехи с шумом дождя, и долгие баллады о дальних странствиях незнакомого Одиссея захватывают и разбивают твоё сердечко о скалы; ей хочется туда же, под паруса с эмблемами и к подвигам. Энни водит ногтями по жёлтым и шершавым страницам энциклопедии с кораблями, представляет себя с саблей за пазухой и обещает отцу, что не утонет.
Сейчас она нарушает все данные клятвы, потому что в Финнике она тонет и никак не может достичь дна.
Смотря на заботливую улыбку Мэгз, она почему-то вспоминает, что родители очень скучают. И что скоро, наверное, она сможет с ними встретиться. Пожалуй так. Они ведь... расставались?

Длинный пространный коридор сменяется лестницей, она — горкой-подъёмом. Энни хихикает, трёт нос о скользкую ткань одеяния Одэйра, прячется под него, скрывается от взглядов, слышит, как скрипит прозрачный лифт. Они всё идут и идут, а Энни молчит, изредка выводя фантастические узоры пальцами на Финнике, то тут, то там, иногда она вспоминает, отрывает, смущенно кашляет и винит себя за распущенность, потом забывает и всё начинается по кругу. Поход Энни утомляет, и она так радуется, когда они наконец-таки настигают пункта назначения, миновав докторов, прихватив бумажки с предписаниями и мерзкие баночки с таблетками, расписания приёмов и визитов медсестёр с уколами...

soundtrack

Не прошло и месяца с последнего визита Кресты в четвёртый этаж особняка для трибутов, но переступая порог пластикового линолеума, в который смотреться можно зеркалом, Энни ничего не узнает; ни причудливые покатые бока разноцветных ваз, ни искусственные аквариумы с рыбами с неестественными плавниками, ни продолговатые столы, заставленными подставками для кексов, ни непонятные перемешанные смазанные картины. Пахнет здесь богаче, нежели в медицинском отсеке, но слишком резко и неприятно, и Энни просит открыть окно, чтобы хоть как-то разбавить удушающий мучной аромат; ей хочется немного моря, немного соли и немного песка, чтобы просто и на три части: небо, каменистый пляж из гальки и гладь воды.
Больничная ночнушка сползает по плечу, оголяя небольшой вздутый шрам; откуда у неё маленькие царапинки, Энни не помнит, потому что узнает обстановку мучительно долго, пробираясь через заросли тины.
Энни тянет Финника на трёхметровый диван, обитый пятнистой неоново-голубой экзотической кожей; на него кичливо накинут пушистый плед дурманного жёлтого, но резкий контраст, сбивающий с ног, сейчас неважен; когда её опускают на пружинистую мебель, Энни касается подушечками пальцев щеки ментора (снова) и хрипло смеется:
— Хорошую сказку ты там рассказал, только если думаешь, что я поверю, дурак ты, Финник Одэйр.
Она нетерпеливо дёргает его за рукав с выпуклыми буфами и изощрённой тесемкой, кривится от хруста ткани и ждёт, пока он опустится рядом, подбирается поближе и мотает головой, улавливая пятна красок; голова начинает кружиться, в висках продолжает стучать.
Она наконец-таки просыпается ото сна и перемалывает сказку.

— Все люди сделаны из плоти и крови, и ты тоже, — в голосе Энни слышится непривычная твёрдость и непоколебимость, и такая сила её поникшим плечам не идёт; Энни резко хватает Финника за руку, оцепляет своими ладошками и прижимает туда, где у Финника, самого невозможного героя всех историй и океанов, бьётся сердце. Энни поджимает ноги под себя, чуть привстаёт и упрямо, ребячески выпячивает губу; морковное сено на голове у неё пропускает редкие холодные стеклянные лучи из окна, отбрасывая пожар на одеяние юноши, и вся конструкция из человеческих пальцев вздрагивает под упрямыми, как натянутая резина, ударами сердца.
— Чувствуешь? — задыхается Энни, пока горло стягивается засухой, пока внутри становится слишком жарко, а на кончике носа выступают две капельки пота, — слышишь?
Энни смотрит на Финника чуть сверху, как покровитель, а вокруг копны волос разливается свет; это длится секунду и она снова сжимается, поражаясь собственной наглости, тому, как близко она подбирается к Одэйру; Энни опускает пушистые ресницы, обескураженно хлопает и силится убрать ладошки, но не может. Повисшая тишина кажется ей чересчур неправильной, именно в такие безвременные мгновения должны происходить самые глубокие раздумья, именно сейчас без слов нужно понимать другого, но Энни отказывается понимать, она может только вполголоса отсчитывать удары.
Энни сглатывает и едва вскидывает подбородок, смотрит на Финника и ещё строже морщит переносицу; всё это выглядит донельзя забавно, по-детски настороженно и необдуманно, но отступать она не собирается.
— Двенадцать, тринадцать, пятнадцать, двадцать девять, — считает Энни, изредка урывая воздух.
Где-то вдалеке хлопает дверь; видимо, Мэгз скрывается в своих покоях.

+1

8

На некоторых документах Энни должна поставить свою подпись, но девушка вцепилась в ментора, как детёныш в маму.
- У Вас паразит завёлся, Одэйр, - зубоскалит врач, которому приходится подавать Энни клипборд с бумагами и планшет для отпечатка пальца, - посоветовать верное средство? - девушка обхватывает Финника ещё крепче за шею, будто он уже собрался от неё избавляться, как от аскариды.
- Я не оставлю тебя, - смеется Финник, -  если сама не захочешь, - на время Игр ментора освободили от прочих обязанностей, но отпустят ли его в дистрикт? Принадлежащий Одэйру дом в квартале победителей пустует: сам он там бывает редко, а родители съехали оттуда после одной особенно откровенной фотосессии молодого человека в капитолийском журнале. Отец при личной встрече заявил Финнику, что "ему стыдно смотреть соседям в глаза" и таким образом он выражает протест поведению сына, которое "показывает, что всё данное ему семьёй воспитание, пропало втуне". За пять лет Финник так и не улучил момент признаться ни ему, ни тем более матери в том, что их жизнь и благополучие напрямую связаны с его поведением. С каждым годом Финник всё больше укрепляется в своём решении молчать, чтобы его близких не донимало чувство вины. Таким образом некому развеять репутацию донжуана, которая вряд ли порадует родных Энни, узнай они о дружбе между ними. Считается, что Одэйр на неё не способен.
Энни, словно прочитав мысли Финника, рисует ему на груди невидимые иероглифы, будто охраннную печать. Даже будь её пальцы в краске, юноше не было бы жалко ткань костюма. Всё равно это просто фантик. Упаковка, которую стилист соорудит завтра снова.
В лифте они сталкиваются с Энорабией - вернее, та проскакивает между закрывающихся дверей. Будь у Финника выбор, он бы лучше пошёл по лестнице, чем находиться с ментором второго дистрикта в одном помещении.
- Одэйр, если тебе не хватает снарядов, я, так и быть, одолжу тебе штангу, - несмотря на то, что Финник проводит каждый день по несколько часов на тренировке, поддерживая форму, от шуточек в его адрес, оставшихся с тех времён, как Одэйр был школьником, воздержится только ленивый. Стой перед ним Хеймитч или Рубака, он посмеялся бы вместе с ними, но не с "акулой", как Финник называет Энорабию за глаза.
- Уже успела переплавить на неё пару свинцовых гробов? - интересуется он с лучезарнейшей улыбкой, какую может изобразить. Злорадство насчёт погибших трибутов - запрещённый приём, но отвращение к "акуле" заставляет его перейти границу. Лифт останавливается на втором этаже, Энорабия угрожающе скалится и выходит.
- Не стоило портить с ней отношения, - осуждает Мэгз Финника за вспышку, - Энорабия злопамятна и может в следующем году настроить спонсоров против наших трибутов. Твоё минутное самоутверждение дорого обойдётся.
Финник не спорит: конечно же, Мэгз права. Но ему сейчас тяжело думать о том, что будет через год. Он впервые понимает, что чувствовала ментор, когда он вернулся. Выигрыш в лотерею, когда поставил на "зеро", не сравнится с этим ощущением. Энни Креста - его награда, его джек-пот, да ещё в год, когда фараоны устроили рейд в четвёртом дистрикте, прикрыв школу профи, существующую на полузаконных основаниях, - иначе Энни просто не попала бы на Игры, так как вместо неё вызвался бы профи вроде него. Финник устал и долго не практиковался, но продолжает нести победительницу на руках, стараясь не беспокоить понапрасну, так что Энни даже ненадолго засыпает. Пенелопа, завидев троицу издалека, улюлюкает вслед, но, торопясь, этим и ограничивается. Финник считает, что это к лучшему, - ему хочется быстрее добраться до "родного" крыла, хоть оно и связано с неприятными воспоминаниями. Лучше бы, разумеется, оказаться в собственной квартире или, - того лучше, - на яхте, но юноша понимает, что им и так сделали одолжение, разрешив забрать Энни из медотсека.
- Ты слишком привязался к ней, - сетует Мэгз.
- А ты не слишком привязалась к своему победителю? - парирует Финник, вызывая у женщины снисходительную улыбку.
- Чем больше тех, кто тебе не безразличен, тем проще тобой манипулировать, - напоминает Мэгз на прощание, - ты ей слишком многое позволяешь. Она должна быть готова. Ты не сможешь её защитить от всего. Ты сам себя не можешь защитить.
- Ценю твою поддержку, - саркастически отзывается Финник, демонстрируя, что он - не настолько взрослый, каким хотел бы быть. Мэгз, безусловно, хочет, как лучше, но её увещевания оставляют лишь досаду, как в тот день, когда Одэйр украл у стилиста опасную бритву и порезал себя, решив устранить причину, по его мнению, всех своих бед. Инцидент  замяли, свидетелям заплатили,  Финнику сделали последнее предупреждение, пообещав, что в следующий раз после такой выходки он выговором не отделается. Шрамов не осталось - над исполосованным лицом колдовал один из лучших пластических хирургов, самонадеянно утверждавший, что после операции Одэйр будет ещё великолепнее, чем до того, как взял в руки лезвие.
Видимо, президент решил, что спина Энни - не настолько ценный ресурс, как лицо Финника. Чертыхаясь, Одэйр находит аптечку и достает  стимулирующий регенерацию пластырь: в четвёртом таких не достать. Креста вертится, не давая наклеить чудодейственную полоску ровно. Когда липкая лента водворяется на нужное место, Финник запоздало соображает, что Энни стоило сначала выкупаться. Для того, чтобы ей помочь, лучше всего подошла бы Пенелопа, но она вряд ли скоро вернётся. Финник боится оставлять Энни одну: доктор сказал что у неё частые головокружения. Финник представил заголовок: "Победитель 70 Голодных Игр, Энни Креста, умерла, ударившись головой об кафель" Премия Дарвина просто.
Пока Финник мысленно ищет выход из положения, Энни успевает нарушить все возможные социальные зоны: попади пара в объектив, наутро была бы готова сенсация. Финник умеет распознавать уловки такого типа, но в случае Энни это не уловка. Её прямолинейность, как глоток свежего воздуха, который врывается в комнату, когда Одэйр открывает окно. В капитолии, полном лжи и лицемерия, Энни кажется единственным, что есть мире настоящего - словно вставленное в рисованный мультфильм видео. Она не строит из себя то, чем не является, у неё нет маски и маска Финника тоже начинает плавиться. Он забрал её под свою опеку, чтобы исцелить, но её воздействие на него сильнее: будто в идеально отлаженную систему забирается вирус. Сердце под её ладонью оживает, как бесцветный контур, наполняющийся цветом под  кистью художника.
- Это просто кровь, - через силу выдавливает Финник, - много крови, - даже будучи совершенно раздетым, он ещё не чувствовал себя так, как сейчас: будто с него содрана кожа, мышцы и осталась одна только призрачная субстанция,  именуемая душой. Это непривычное состояние полной открытости, которое для Энни является привычным, для Одэйра - нечто дикое, и он пытается вернуть себе материальность, -  литров пять, - по крайней мере,  судмедэксперты утверждают, что именно столько содержится в организме. Судя по кошмарам Финника, в человеке содержится целая цистерна, но Энни об этом знать не стоит. Не об этом он хотел с ней поговорить.
- Ты можешь принять душ и переодеться, - как можно скорее переводит разговор Одэйр, отводя глаза, - я отвернусь, - добавляет он, вспомнив о джентльменских манерах.

Отредактировано Finnick Odair (Чт, 17 Мар 2016 00:38)

+1

9

soundtrack

Вся комната четвёртого этажа выходит кичливой насмешкой, карикатурной пародией, зверским эвфемизмом на все родной Дистрикт; Капитолий явно обставляет её в "морском", по своим представлениям, стиле. Энни противно не столько от полной дисгармонии и отсутствия дисбаланса, не от зазеркаленных поверхностей, в которых миллиардами отражаются тысячи одних и тех же деталей, уводя в лабиринты наблюдателя, сколько от того, что ей упорно тычут в нос домом. Но дом — это не гирлянды овальных раковин на стенах, не золотые нити переплетённых сетей под потолками, не плакаты с безмолвным покорением природных вод; и никогда в Четвёртом не стали бы разбавлять все вероятные и отрицательно возможные оттенки синего тошнотворно изумрудным, и пластика там столько нет; Энни почему-то кажется, что капитолийцы просто не понимают, что такое настоящий дом; но это чувство отречения проходит быстро. В конце концов, вот те два белесые кресла-пуфики очень симпатичные, и Пенелопа в платье, облепленном двустворчатыми моллюсками, выглядит не столь экзотично.
Энни напрягает мышцы шеи, чуть хрустит позвонками; она в ужасе ощущает в себе нечто неподвластное, устрашающее её саму; то, что так печалит Финника. Больше всего на свете Креста ненавидит расстраивать своего ментора, она и не смеет желать большего, нежели уже полученной по-застенчивому суровой доброты; Энни быстро выдирает руки, прячет их за спину и сгорбливается морским ежом, пряча голову. Начинает пересчитывать зазубринки на кружевных салфетках.
— Конечно, — удивлённо внимает она Финнику, — отверну... — она не совсем понимает, о чём он говорит, но согласно кивает. Энни всегда соглашается, если Финник о чём-то просим.
— Но это смешно, правда! — она моментально переменяется в лице, расплывается в беззубой улыбке и ещё раз плюхается поближе, — правда же, понимаешь! Все эти царапинки, — и, шурша по спине, она нащупывает силикон, сдирает телесную полоску и комкает, — я была такой мраморной-мраморной, гладкой, как камень, а теперь вся спина и плечи в рубцах, и доктор Корнелиус так расстроился, а он хороший, честно-честно хороший, как будто... — она пожимает плечами, думает уже идти, но замечает кое-что блестящее и тут же хватает. Кладёт две руки рядом с ладонями Финника и восхищается.
— Какие у тебя красивые и крепкие ногти! И такой тонкий налёт чайной розы, и...
У Финника действительно прекрасно отполированные ногтевые пластины, как и он весь сам, как в обёртке от шоколадки. У Энни другое: ногти обломаны, обкусаны и разломаны напополам неровной лесенкой. Под каждым ноготком — комочки запекшейся крови и хлопья слоев кожи, затвердевшая смесь из человеческих эндокринных клеток.

Пока Энни засматривается на картину в раме с барельефами, самую живую здесь, где чешуйчатая стальная рыба разламывает хребтом леса деревянного настила, слышится тихий звон; открывается дверь и входят безгласые слуги, двое мужчин, и комната тут же заполняется приторно-сладким запахом. Энни моментально сворачивается в клубочек и прячется, словно хищники рычат на неё и готовы вцепится в туловище, растерзать и оставить, тыкает носом в коленки и ничего не видит, и только когда дверь снова закрывается, она встаёт из позы амёбы и с искренним любопытством подбегает к корзине. Три огромных букета белых роз, полностью распустившихся (значит, совсем скоро зацветут, с грустью думает она), утыканы невероятно прекрасными лазурными бабочками на проволоке; в одном из букетов покоится кремовое письмо с золотыми выпуклыми вензелями; она разрывает бумагу и хмурится.
— От президента Сноу, — поясняет она Финнику, медленно выдавливая буквы, словно вспоминает, кто же такой этот Сноу, — пишет, что поздравляет, что хочет лично встретиться таким-то вечером в таком-то месте... — она беззаботно выпускает плотную бумажку и та оседает на пушистом коралловом ковре; Энни шлёпает босиком по полу и застывает посередине гостиной.
— А где, — тихо шепчет она, — океан? То есть... ванная?
Вся постройка выглядит дворцом в облаках, замком-крепостью, и здесь столько  страшных тупиков и выемок, а за каждой — покоится чудовище! И водопад журчит, и ветры задувают, и звенят серебристые колокольчики над ставнями таверны, и тянется тонкий аромат белых роз, и Энни чувствует себя принцессой на день без короны, потому что помятая ночнушка продолжает слезать с одного плеча, оголяя раны, а Энни очень хочется домой.

soundtrack

На некоторое время победительница забывает о том, что Финник где-то рядом, потому что одна пузатая бочка-ваза такая забавная, с обручами вокруг, вот она и рассматривает, тыкает пальчиками в стекло, оставляет отпечатки от горячего дыхания, прижимается носом, наблюдая за исполинскими скошенными постройками, бегущими толпами ярких-переярких людей и летающих аэростатов с развёрсткой рекламы; Энни становится очень грустно, потому что ей хочется шпилей, башенок и лошадей с каретами, а тут какие-то непонятные бездушные дома без истории и сердцебиения, и тут она начинает отстукивать костяшками ритм, как бьётся сердце у Финника, вспоминает об обещании и протягивает ему руки, потому что готова идти.
Энни становится немного неуютно, потому что Финник всё ещё очень грустный, а она никак не может его развеселить; и вся пелена, подёрнутая розовой акварелью, чуть тает; перед Энни вполне обычная ванная, только размером с её старый, наспех сколоченный чулан; мутно-зелёные стёкла душевых кабин упираются в кафельные потолки, невероятное разнообразие шампуней и шапочек, как в магазине старушки Ардеи, сваливается в кучу; Энни не знает, отворачивается ли Финник, потому что она идёт сразу к квадратной кабине и по инерции щёлкает кнопочку; мощный поток тёплый воды вырывается из пасти монстра сверху. Ткань больничного платья моментально становится липкой и скользкой, щупальцами обхватывает кожу, а волосы окрашиваются в медь и некрасивыми патлами свисают по лицу; Энни сползает по стенке на пол, подтягивает к себе ноги и прислоняет затылок к холодным плитам в мозаиках; она так и сидит молча, полностью одетая и в крючок, под серенадой дождя. Если закрыть глаза, то почти как дома, только не хватает самого дома.
— Финник, — наконец тянет она между всхлипами, потому что с каплями душа смешиваются капли слёз, — Финник?
Финник всегда поймёт, Финник всегда утешит, и Энни думает, что злоупотребляет его вниманием; в конце концов, рано или поздно она, такая смешная и неуклюжая, ему надоест, и тогда она не будет возражать, конечно же, потому что не посмеет. Но фигура Финника с широкими плечами, вся в золотом, настоящий ангел с небес, торговец счастьем и волшебник, а у Энни нет ничего, чтобы расплатиться.
— Если я никого не убила, — это самая спокойная фраза за всё время с их сегодняшней встречи, — почему на мне клеймо палача?
Энни молчит, сжимается крепче и недовольно ёрзает в одежде медотсека, пока калейдоскоп из Пенелопы, доктора Корнелиуса и суден медсестёр разбивается вдребезги.
— Финник, — снова шепчет она, пока губы трескаются, морщится, потому что ранки ощутимо щипят, шмыгает, потому что плачет, — я не хочу знать, что дальше. Что после титров. Ты останешься со мной? Ты обещаешь? У меня ведь ничего нет, Финник, на взамен. Ничего.
И вода снова играет оркестром по кафелю.

+1

10

Капитолийцы чрезвычайно озабочены тем, что о них подумает общество. Финнику иногда кажется, что они заказывают у стилистов не только наряды, но и реплики, жесты, поступки. Если долго наблюдать, - а у юноши есть эта возможность, - можно обучиться предсказывать их поведение, будто натуралист - брачные обряды кабанов.  Даже их эпатаж - тщательно организованный чёрный пиар без намёка на импровизацию. Разговаривая с капитолийцами, Финник может просчитать беседу вперёд на дюжину ходов, словно гроссмейстер - шахматную партию.
В отличие от них Энни Креста непредсказуема. Капитолийцы считают её сумасшедшей: так родившиеся в неволе птицы принимают полёт за болезнь, а крылья - за подлежащий купированию атавизм. Девушка напоминает ментору не только то, как сильно он стал похож на тех, кого презирает, но и то, что под жёсткой коркой и фальшивым лоском всё же осталось то, что отличает Финника от них. Ему хочется вытащить это, как жемчужину из раковины моллюска, но пока не выходит, словно между ними стоит барьер, саднящий хуже любой царапины. Это не разница в возрасте, и не то, что он - её ментор, а она - его трибут, не то, что он уже пять лет вращается в этой клоаке, а она только попала сюда.
Этот изьян заставляет Финника молоть чушь, и Энни отстраняется. В этот момент она похожа на учителя, который ждал от ученика большего, но все же верит в него и готов дать время, чтобы тот оправдал надежды. Энни скользит по комнате, отдавая своё отражение бесчисленным зеркалам и Финник вспоминает сказку о том, как мореплаватель, попавший в подводное царство, должен был угадать свою избранницу среди наколдованных морским царём её копий.
Если считать, что дом - это место, куда хочется вернуться, и где ты чувствуешь себя на своём месте, то резиденция представителей четвёртого дистрикта в Капитолии под это определение не подпадает ни по одному параметру. Родину Финника эти покои напоминают, как собранный скелет плезиозавра, подвешенный к потолку музея на стропах, - живое плавающее существо. Удивительным образом Энни  превносит сюда уют, отдёрнув занавеску там, задвинув кресло здесь, убрав с глаз инкрустированный золотом наутилус и вместо него положив на видное место округлый камень с белыми прожилками, который девушка нашла в горшке для растений.
На месте распорядителей Одэйр бы уволил местного дизайнера, предоставив Кресте полную свободу действий, хотя Пенелопа, наверное разорётся, увидев, что Энни, махнув невзначай локтем, разбила чудовищно безвкусного дельфина из хрусталя и сломала бар, нажав неверную комбинацию кнопок. Финник только смеется, представляя выражение лица эскорта, и как он будет ей объяснять, что Энни  - Алиса в Стране Чудес, которая не понимает, когда нужно кланяться в ноги Красной Королеве, и пришла сюда лишь для того, чтобы попасть в чудесный сад.
"Она это заслужила, в конце концов".
Одэйр стискивает кулак, не замечая, что ногти, которые так приглянулись Энни, впиваются в ни в чём не повинную ладонь. Финник может вспомнить, как появился каждый порез на лопатке или бедре Энни. Когда погиб Леон, её лицо показали крупным планом и Хеймитч негромко сказал, сжав плечо юному коллеге:
- Можешь попрощаться с ней, Одэйр. Пойдём, покажу, как с таким справляться, - Финник идёт за ним, словно крыса за дудочкой.
- Они всегда умирают, парень, - говорит ментор из Двенадцатого, опрокидывая алкоголь в бездонную глотку, - ничего тут не поделаешь, - Эбернити напивается в хлам, а Финник так и смотрит в одну точку, сидя напротив него и не сделав ни единого глотка. Утром Одэйр обнаруживает, что Энни вопреки его совету ушла от команды профи. Энни вообще перестала реагировать на советы и даже серебряные парашюты, которые Финник ей присылает, не всегда замечает. Она не ищет еду, заставляя вспомнить о названии проклятого шоу. Финник безмолвно молится, чтобы она не съела ничего ядовитого. Распорядители выпускают переродков, но Энни проходит мимо них, не пытаясь напасть, и дикие зверюги также игнорируют её, будто ветхозаветные львы - святого, брошенного суровым властителем в ров. - Я ошибался в ней, - замечает Хеймитч, трибуты которого к тому времени погибли. Финник не спит несколько суток и уже мало похож на красавца из таблоида. К тому времени, как арену затапливают, он держится только на фиолетовых капсулках, которые раздобыла Пенни, хотя Хеймитч говорит, что уж лучше бы тогда виски. Когда объявляют победителя, а Пенелопа кидается обниматься, Одэйру кажется, что это галлюцинации. Выпитый за победу бокал шампанского через полчаса оказывается в сливе унитаза без помощи излюбленного средства капитолийцев.
А теперь Кориолан Сноу полагает, что веник цвета этого самого унитаза компенсирует всё, что произошло с Энни. Финнику хочется засунуть каждую чёртову розу со всеми её шипами президенту, куда солнце не светит, и каждое чёртово слово, которое выведено на гербовой надушенной бумаге, засунуть поглубже в глотку, чтобы тот поперхнулся своей казённой вежливостью. Сноу, вокруг которого расползаются ядовитые миазмы, как вокруг раковой опухоли, всегда ведёт себя так, будто к нему даже пыль не пристаёт. Рядом с Энни Финник почти забыл о его существовании, но старый паук не может позволить, чтобы мухи, попашие в его сеть, расслабились хотя бы на сутки. В Капитолии множество мерзавцев и ни одного, кого бы Одэйр ненавидел больше Сноу.
Финник бы вообще не хотел, чтобы Энни читала письма от негодяя, но не успевает перехватить конверт. Когда девушка роняет лист, ментор подхватывает его и перечитывает, как послание от шантажиста, чей почерк может помочь его изловить. Надо заранее продумать, что говорить, хотя Энни вряд ли сможет вести себя согласно сценарию. Вот и первое подтверждение опасений Мэгз: Одэйр должен отпустить Энни, словно Орфей, который не должен был оглядываться на Эвридику, чтобы спасти её из царства Аида. Финник переключает интерактивную стену, которая теперь изображает веранду с выходом на море, и ведёт почти заблудившуюся Энни в ванную. Из покоев менторов есть выход и в бассейн, но из помещений трибутов туда попасть нельзя. Организаторы опасаются утопленников: не дай бог трибутам умереть раньше времени.
Пока Энни купается (точнее, Финник уверен, что она занимается именно этим), он пишет пальцем на  стекле ответ Сноу, который не осмелился бы написать на бумаге: хамить президенту - самоубийство. Слово "дрянь" остаётся незаконченным: голос Энни звучит  жалобно и потерянно, и Финник тут же бросается к ней. Одэйр уже не обращает внимания на приличия и то, что Пенни и Мэгз будут ругаться, что он их не вызвал. Но Пенелопы нет, и нет Мэгз, нет отца, нет Сноу, нет никого на белом свете, кто мог бы упрекнуть его за неподобающее поведение. Энни сидит на дне пластикового поддона с нескользящим покрытием и выглядит настолько несчастной, как будто это не душевая кабина, а консервная банка, в которую собираются её закатать для сохранности. Её вопрос застаёт Финника врасплох.
- Ты не сделала ничего плохого, - и, как ни парадоксально, это очень плохо. Тех, кто не замарал руки, Сноу не любит, - я буду рядом, - Одэйр поднимает Энни за плечи, расстёгивает и стаскивает с неё насквозь промокшую одежду, которая падает к ногам скомканным коконом. Собственный костюм тоже покрывается тёмными пятнами, - я с тобой, слышишь? -девушка дрожит, продолжая причитать, пока Финник настраивает температуру воды и берёт первую попавшуюся губку, - мне ничего не нужно от тебя взамен, - позолота смешивается с розовой водой и утекает в решетчатую воронку вместе с пеной, - посмотри на меня, - он улыбается, отводя прилипшую ко лбу прядь, - и не плачь, - Финник заворачивает Энни в огромное махровое полотенце, будто младшую сестру, и несёт обратно, оставляя за собой на полу не лужи, а целый ручей.

+1

11

soundtrack

Энни вспыхивает и тут же превращается в глыбу льда, пока синеют губы и пока мерзкая склизкая ткань рогаликом возится по кафелю; поначалу она хватается за плечи, пытаясь скрыть себя саму, но пузырьки пены так красиво летят под точными выстрелами воды, что она завороженно вскидывает голову, расслабляется и тыкает пальчиком то один мыльный пузырь, то другой, силится поймать третий, открывая и закрывая рот выброшенной на песок рыбой. Ей кажется, что с каждым ползком мочалки с неё стекают все воспоминания о стерильной комнате в медблоке и отлипает запах белых роз; рядом с Финником, чтобы он ни делал, куда бы ни шёл, тепло, уютно и безопасно; за ними тянется ручей и журчит водопад.
— Тебе тоже надо переодеться, — хлюпает она, пружиня на кровати и выпрямляясь в полный рост; по-другому не достанет. Полотенце держать неудобно, поэтому Энни шарит по вешалкам, пытаясь найти нечто из, например, хлопка и неяркое; простая фцфайка ей по колено и устраивает. Финник и сам весь похож на губку с водой, только крути в верёвки и выжимай.
— Я не хочу сказок, — внезапно объявляет Энни, и это так нехарактерно для неё, что она от испуга зажимает рот и стучит зубами.
— Посиди рядом, прости, мне жаль, надоела, понимаю, — невпопад бормочет Энни и терпеливо ждёт, пока Одэйр хоть как-то высушится, а когда он всё же стягивает конструкцию из потемневшего золота, она стыдливо отворачивается, потому что не хочет, чтобы он смущался. Нехорошо так на людей глазеть.
Энни свешивает пятки, шевелит пальцами и откровенно радуется, когда удается отвести мизинец от безымянного, как инопланетянин. Чуть напевает колыбельную, о том крае, где корабль-призрак с холщовыми парусами проламывает волны форт-мачтами, где капитан играет на костях душой, где крысы-короли стучат скипетрами о бочки с поплывшим порохом, и где ходит призрак дочери генерала, боровшегося с пиратами; слова распадаются на буквы и не всегда складываются в предложения, и тогда она начинает сначала, уже о русалках и моряках, и о любви, которая губит.
Она невольно и молча спрашивает разрешения, прежде чем коснуться торчащих патл Финника, прежде чем усесться поближе, прежде чем склонить голову к предплечью, прежде чем попросить почитать вслух. Энни всё делает по разрешению и после просьбы, потому что она и так слишком многого требует от Финника, а надо довольствоваться той капустой, которую варит котелок; той рыбой, которая водится в твоём фьорде. Энни просит достать ей цветные восковые мелки, карандаши и бумагу; руки начинают чесаться.
— Не расстраивайся, — умоляет она ментора, превращаясь перед ним в маленький взлохмаченный комочек цвета красной меди, — скажи, чем огорчаю, я...
Энни забывает, что хочет пообещать дальше, потому что немного клонит в сон, потому что в клубах дыма перед ней овальная рыбацкая лодка, чешуя форели и улыбка друга папы, класс с белыми чернильными партами и монотонным голосом учительницы, полуслепые глазницы Мэгз и отчего-то тортообразный парик Цезаря Фликермана. Энни обхватывает Финника, усаживается поудобнее и раскачивается вперёд-назад, пока не шелестит последняя страница.

soundtrack

Вечером центральная сферическая постройка освещается неоновыми лампами, лазерное светошоу драконами расправляет крылья в чёрном непроглядном небе, а изрыгающееся пламя рокота толпы прокатывается по пустынным улицам; кажется, кто-то выступает. Слышится грохот музыки и рёв толпы, и в их Четвёртом никогда так не проводят вечера; может, где-нибудь в южной части и извивается в диких плясках у костра молодежь, но отец ни за что не отпустил бы Энни ни с курносой и веснушчатой Медеей, ни с амбалом Ясоном. А она и не просит.
Энни кутается в торчащий клочками блестящей шерсти плед, ставит альбом на колени и быстро-быстро водит карандашом, откусывает от ластика комочек и чистым белым стирает уходящую влево линию графита; Энни погружается в созерцание, старается поймать момент и оживить, и ни крики Пенелопы, ни неназойливые напоминания Мэгз не возвращают её к реальности; тогда когда Финник касается макушки и чуть склоняется над, она вздрагивает.
— Уже обед?! — спохватывается рыженькая девчушка, резко вскакивает на ноги и запутывается в складках пледа, чуть ли не кувырком и вприпрыжку отправляется за поворот, туда, где полупрозрачный стол уже покоится в горах из радужных пирожных и пил в нашинкованных, чересчур пластиковых овощах; ей не терпится рассказать Мэгз новую историю о том, как бесстрашный моряк проплыл мимо грота с поющими девами, чьи песни пророчат смерть; альбом так и остается лежать на диване, а мелки рассыпаются в горку.
На странице справа в неразличимый горизонт между куполом небосвода и впадиной небосвода водного смотрит Финник, и вместо сердца у него мраморная плита в розовых и лиловых прожилках. По плите идёт угловатый разлом с чёрными впадинами, и сквозь камень пробиваются нежно-салатовые ростки с цветущими головками васильков. Краешки листка лишь начинают покрываться размытым закатным жёлтым, а вдалеке уже слышен смех Энни и тихие, скрипучие замечания Мэгз о том, что перед столь дальним плаваньем команде не мешало бы запастись сухарями.

soundtrack

Когда во всех апартаментах выключается свет, по полу и стенам ползут страшные тени и скалятся пасти монстров; Энни случайно задевает локтём очередную "невероятно ценную" вазу Пенелопы и та рассыпается в крошку; Энни переступает озеро из стекла и, впившись в мелки, под тусклым освещением настольной лампы, продолжает выводить каракули. В саду с кованной оградой цветут и благоухают пышные кусты с белыми розами, выступают футовые шипы и с них течёт кровь; Энни рисует и рисует одним красным, пачкает пальцы и незаметно для себя заступает и на нежный шёлк пижамы, и на лакированное покрытие пола. Энни рисует и рисует, ломает мелки, отбрасывает в сторону и штрихует пальцами; в конце концов уродливый сад, под праздничным ночным освещением Капитолия, кажется ей очередным монстром, разевающим пасть со стены. Энни подносит лист к окну и долго-долго смотрит вдаль, разбивает рыбу из фарфора и вновь теряется в нехитром лабиринте коридоров; в конце концов, жалобным котёнком она скулит, сминая лист в руках.
Утро, день и ночь перестают существовать в разных временных плоскостях и разветвляются на одни тропинки, каждая из которых ведёт под камни.
Энни задыхается и бредёт наугад, неслышно толкает дверь и натягивает рукава; садится на самый скос кровати и легонько касается бока, ждёт, пока проснется. Потом она жуёт прядь волос и угрюмо объявляет:
— Мне плохо спится, вокруг одни зачарованные леса и ведьмы с зельями.

0

12

Глядя на Энни, Финник вспоминает, что когда-то умел, как и она, радоваться мелочам: похожим на тропических птиц разводам на мыльных пузырях; приятному собеседнику, что умеет слушать; картине, в которой можно искать  заложенный автором смысл. Креста этого навыка не потеряла, побывав на Арене, - может быть, именно он и помог ей выжить, - а жизнь Финника превратилась в бесконечную гонку белки в колесе. Изображая беззаботного лодыря и повесу, Одэйр на поверку никогда не теряет бдительности, словно моряк, без конца проверяющий такелаж, ожидая шторма и в штиль.
Предохранитель перегревается, но некому дать отбой. Будучи юношей, Финник порой чувствует себя сорокалетним стариком не младше Хеймитча. Голова ментора так забита голодными играми и капитолийскими интригами, что в ней не остаётся места для того, что действительно важно. До тех пор, пока не появляется Энни, и половину хлама из переполненного чулана выносит огненной волной. Каждый гражданин Панема носит страх в своих жилах, но рядом с Энни Финник чувствует себя смелым и готовым на противостояние, а не на пассивное самоотречение. Ему хочется, чтобы она тоже перестала бояться. Ему хочется, чтобы она перестала бояться хотя бы его.
Одэйр избавляется от капитолийского наряда, словно оборотень от волчьей шкуры, и переодевается в первое, что подходит ему по размеру в гардеробе комнаты для трибутов. Смущение Энни забавляет ментора: во-первых, она имеет полное право отомстить ему за душ, где Одэйр не удосужился спросить её разрешения; во-вторых, Финника видели обнаженным столько чужих глаз, что он уже несколько лет не испытывает неловкости по этому поводу. Скромность Энни, когда она присаживается рядом, касаясь непослушных прядей, которые от влажности завиваются в кольца, контрастирует с нахальством капитолийцев.
Финник не избегает её неуклюжей ласки, перелистывая страницы книги об известном скульпторе: кроме художественной литературы и различных пособий по выживанию на полке нашёлся томик из серии "Жизнь замечательных людей". Текста в книге оказывается на удивление не меньше, чем картинок: биография, анализ произведений. Одэйр бы заснул от скуки, если бы преувеличенно мускулистые тела моделей не наводили на размышления о трибутах, а сухой разбор - на мысли о предстоящей передаче, в которой будут мусолить "стратегию" 70 голодных игр.
Громыхание фейерверка в честь победителя вносит свою лепту. Если выйти на балкон, можно увидеть улицу, похожую на горную реку во время нереста форели. Насколько лет подряд Финник с удовольствием присоединялся к этому шествию: в жарких тисках можно было забыться, а при желании найти средства и посильнее фиолетовых таблеток Пенелопы. Стоит о ней подумать, как сопровождающая трибутов Четвёртого Дистрикта заходит в комнату в компании Безгласых с огромным количеством коробок и свёртков.
В них оказывается столько принадлежностей для рисования, - от пастели и акварельной бумаги до масла и холста, - что при желании можно было бы открыть малярную лавку. Когда Сноу хочет втереться в доверие, то иногда превосходит сам себя. Финник с удовольствием замечает, что Энни выбирает лишь необходимое, а на остальные "сокровища" и не смотрит. Пока она перебирает подарки, Пенелопа с растущим изумлением смотрит на испорченный костюм, подобранный одним из Безгласых, на сорочку Энни, которую другой выносит из ванной, и на разворошённую постель.
- Финник, ты? - начинает Пенелопа, манерно прикрывая помадой превращенный в клубничку ротик.
- За кого ты меня принимаешь?  -  Одэйр отворачивается от землячки, простраивая примерный ход мыслей капитолийки. Пока Пенелопа сбивчиво оправдывается, Финник прикусывает губу. Очевидно, та не видит ничего страшного в том, чтобы "живой легенде Панема" воспользоваться беззащитным состоянием дезориентированного после Арены трибута. Сколько ещё подобных ей подумают похожим образом? Впредь нужно быть осторожнее. Чтобы не подпитывать ненужные подозрения, Финник до ужина удаляется к себе, тем более, что Энни  увлекается рисунком, - до того, что Мэгз начинает беспокоиться.
- Ты уверен, что мы правильно поступили, забрав ее из медотсека? - произносит она, помахав перед глазами девушки ладонью и не получив отклика, - вдруг она однажды не вернётся из  мира грёз?
- Просто к ней нужен правильный подход, - отзывается Одэйр, - как и ко всем. Лично мне больше по душе те, кто видит вокруг фей и эльфов, а не те, для кого окружающие - стейк средней прожарки.
В столовой Энни разбивает бокал, и Пенелопа рассуждает, не поставить ли пластиковую посуду.
- Мы не будем экономить деньги Сноу, - Финник в ответ салютует своим бокалом, выпивает его залпом и швыряет в камин. Старый ментор закатывает глаза. Одэйр храбрится искусственно, волнуясь насчёт предстоящей аудиенции президента и нервно поглядывая на пустующее место Леона. Аппетита нет, в том числе, из-за синдрома отмены: в этот раз, как и предупреждал Хеймитч, Одэйр злоупотребил чудесными капсулами Пенелопы. Как бы невзначай эскорт предлагает раздобыть ещё, и Одэйр уже готов согласиться, но Мэгз возражает с несвойственной ей резкостью:
-  Ему хватает проблем и без ненужной зависимости, так и до морфлинга недалеко, - капитолийка, поджав губы, удаляется, обиженная, к тому же, на то что Финник отрицательно отреагировал на идею покрасить волосы в рыжий, - лучше пусть выспится, как следует.
В спальню Одэйр отправляется чуть ли не под конвоем. Мэгз караулит в кресле, видимо, опасаясь, что он побежит к Пенелопе за новой дозой, до тех пор, пока Финник не проваливается в тягучий, как смола, кошмар, в котором попадает в камеру с решёткой из шипастых стеблей. Две оживших статуи не дают ему подняться, а спрыгнувшая с карниза гарголья кладёт на грудь мраморную плиту. Пока Одэйр задыхается под грузом, в поле зрения появляется Сноу, вопреки традиции держа в руках не белую розу, а тигровую лилию. Он по одному обрывает лепестки с тёмными точками, похожими на веснушки, и цветок начинает кровоточить. Сделав титаническое усилие, Финник всё же преодолевает отчаяние, сбрасывая с себя треснувший камень, отшвыривая атлантов и...таращась в непроглядную темень комнаты менторов. Когда глаза привыкают, он видит рядом чей-то силуэт,  дыша с таким сипением и хрипом, как будто и правда только что пережил пытку.
- Пенелопа очень обидится, если услышит, что её называют ведьмой, - говорит Одэйр, растирая лицо ладонями, чтобы прогнать остатки кошмара, - хотя по зельям она и правда спец, - он подвигается ближе к стене, освобождая место и ждёт, пока девушка устроится поудобнее. Потушив свет, Финник обнимает её и еле слышно, так, чтобы не услышала за стеной Мэгз, начинает рассказывать сказку на ночь им обоим, - одну из тех, что ещё помнит от матери:

soundtrack

- Жили были брат и сестра, Май и Марта. Бедно жили, хотя у Мая был волшебный дар - чувствовать золото, где бы оно ни было. Но от этого у мальчика очень болела голова, а Марта его жалела. Бандиты, которые разузнали о волшебном даре, и похитили мальчишку, его не жалели. Они дивно разбогатели, найдя все клады, какие только встречались им на пути. Разбойники уехали туда, где никто не знал об их гнусном ремесле, и стали уважаемыми зажиточными людьми. Один из бандитов привязался к Маю и сделал его своим названым сыном, поселившись в роскошном замке и за десять лет научив мальчика злобе, алчности и гордыне. Не предусмотрел разбойник только одного: что Марта, все это время искавшая похищенного брата, все же найдет его. Она прошла множество испытаний, сменила много спутников, но уверенно шла к своей цели. Найдя Мая, Марта потребовала отдать его, но разбойник только рассмеялся ей в лицо и сказал, что юноша, который носит это имя, уже не имеет ничего общего с её братом и сам не захочет с ней идти. Он даже не страдает от близости золота, а напротив, умеет его притягивать. Марту бросили в темницу, чтобы не путалась под ногами. Когда Май пришёл проведать её, девушка горько заплакала, убедившись, что разбойник был прав, и попросила оставить её умирать. Разгневанный, юноша решил продемонстрировать сестре свой развившийся сверх меры дар и, войдя в раж, разрушил замок, стоявший на грудах золота. Под его обломками погиб и горе-отец разбойник. Стоило ему испустить последний вздох, взор Мая посветлел, и странный дар навсегда покинул его. С тех пор жили Марта и Май долго и счастливо.
Финник замолчал и некоторое время прислушивался к ровному дыханию Энни.
- Знаешь, - добавил он, - мне кажется, что ты меня уже нашла, но разбойник всё ещё жив. И жуткий дар притягивать золото всё ещё при мне.

+1

13

soundtrack

Вокруг стоит такая тишина, такие волокна хлопковых головок тянутся по периметру, что Энни отчаянно хочется скрежетнуть камнем по стеклу, лишь бы нарушить безграничные владения безмолвия. У Финника такая большая булькающая коробка для жилья, что Энни отчаянно трёт щёки, пытаясь подавить желание сбежать туда, где песок белый, морские звёзды выползают на причал, а ромбы воздушных змеев в рунах и портретах акул взмывают  в перистые облака.
Финник мокрый насквозь, капельки пота блестят на лице и плечах, и Энни, пораженная этим образом несчастного дельфина в грубых узлах сети, стремится поближе, приподнимается на коленях и прижимает дрожащие пальцы к сухим, своим губам; её пугает до смерти беззащитный Одэйр и она идёт в пучину следом, потому что если тонуть — то одному спокойней.
Энни страшится и звона голосов, потому что ночь, призванная скрывать монстров и выпускать волшебство пыльцой, усиленно трёт глаза и отрезает крылья; барахтаться в лужах напротив черепах не прельщает, хочется выбраться и забраться на холмы повыше, и Энни лезет следом, в смятении отпускает Финника и ждёт, пока он не позволит подойти ей снова.

— Пенелопа не ведьма, — шепчет Энни в плечо ментора и сползает пониже. В Финника Одэйра, самого молодого победителя Голодных Игр, влюблены все девчонки в классе, и меньше всего его доброты и сострадания достойна Энни Креста, а почему он так ласков к ней и так заботлив, пожалуй, на этот вопрос ответ она искать не будет. Энни хочется верить, что Финнику она не в тягость, может, и забавляет чуток. Мэгз она спрашивать боится, потому что у Мэгз длинные слова и предложения на две минуты; и когда Энни смотрит на среброволосую русалку из родных плотин, то не может думать ни о чём, кроме как соляных столбов и гальки набекрень.
Сказка на удивление оказывается такой красивой, что Энни начинает рисовать её прямо на Финнике, правой рукой, левую он не отпускает; страница за страницей, прыжок за прыжком, и строчными вензелями "конец" таков, каким и должен быть.
— Я не знаю, кто враг, — запинаясь, выдыхает Креста,  — но если ты разрешишь, мы победим его вместе. Я... постараюсь не мешаться под ногами, а оруженосец из меня неплохой, пожалуй.
Это всё ложь, в рыцари её нельзя, а для принцесс — чумаза, вот и остается что надеется — Финник не прогневается за "мы", не рассердится на то, что Энни укладывает пшеничную голову на своё плечо и продолжает теребить колосья гривы, не обессудит и на лепет, на нерадивость и детские улыбки.
Энни погружается в омут горных озёр, в ту страну, где зеркала говорят, где храбрые разбойники раздают награбленное у господ беднякам в лохмотьях; в ту страну, где Май и Марта, сцепившись клубком, уходят по дороге вдаль, закрывая тёмными силуэтами диск заходящего светила под дудку пастушка.
В ту страну, где Финник никогда не будет расстраиваться, а она не будет ему обузой.
Когда Энни открывает глаза по утру и вдыхает запах дома, проводя кончиком носа по крепкому лбу самого лучшего героя во всём мире, она знает — краешек земель маячит совсем-совсем рядом.

+1


Вы здесь » THG: ALTERA » Animi magnitudo » 20.08.3008. Capitol. Amantes sunt amentes


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC