Сейчас в Панеме
04.03.3014 - 14.03.3014
CPTL +6°C
D1-13 +3°C
sunny & windy
Первое солнце и сильный ветер
Новости Панема
5 января - после краткой болезни символа, съёмочная группа возвращается в Капитолий, чтобы продолжить работу над съёмками агитационных видео, особо важных сейчас. Кашмире предстоит работать в одиночку, Кристиан до сих пор остаётся в Пятом дистрикте. Вместе с телевизионщиками возвращается в столицу и Бальдер Кейн, завершивший работу над созданием ловушек во Втором дистрикте.

1 января - Китнисс Эвердин, Пит Мелларк и другие члены съёмочной группы оказались под завалом, президент Тринадцатого дистрикта, Альма Койн, едва успевает спастись бегством в компании Бити Литье и Блеска Фрайзера. План по удержанию в плену капитолийского символа и попытке захвата генерала, провален. Гектор клерик, чудом избежав смерти после встречи со своей дочерью Ангероной, предлагает солдатам обеих армий рискованный план. Оставаясь номинально под властью Капитолия, Пятый превращается в экспериментальную резервацию по объединению обеих армий. Президенты обеих сторон не в курсе такого поворота событий.

31 декабря - Альма Койн прилетает в дистрикт Пять, получив от Аарона Левия и Блеска Фрайзера сообщение о пленении капитолийского символа. План по выманиванию генерала Клерика входит в финальную стадию. Единственное, чего не знает президент Тринадцатого - Гектор уже давно готов к наступлению.


22 декабря - Альма Койн вызывает к себе капитана авиации Аарона Левия и Блеска Фрайзера, брата капитолийского символа. Президент Тринадцатого даёт им особое задание - похитить Кашмиру Фрайзер, чтобы использовать её, как приманку для Гектора Клерика.


14 декабря - повстанцы во главе с Китнисс, Гейлом и даже почувствовавшим себя несколько лучше Питом Мелларком летят в Двенадцатый дистрикт, снимать очередное промо на его развалинах. Их цель - показать Панему, какая участь на самом деле ждёт противников капитолийского режима.


12 декабря - первые же эфиры капитолийской пропаганды вызывают волнение среди повстанцев. Людям хочется верить в возможность мира. Альма Койн в Тринадцатом дистрикте собирает экстренное собрание с целью обсуждения дальнейшей военной тактики. Всё ещё осложнённой побегом экс-генерала Клерика.


6 декабря - повстанцы заявляют о себе! Прорвав телевизионный эфир Капитолия прямо во время торжественного ужина президента Сноу, Альма Койн обращается к Панему с речью от лица всех повстанцев. Граждане Панема наконец видят промо ролик повстанцев из Восьмого дистрикта.


1 декабря - в дистрикте 13 большой праздник - День Великого Воскрешения. Самый важный праздник в жизни каждого повстанца из д-13. На эту дату дистрикты - 11, 10, 9, 8, 7, 5, 4, 3 контролируются повстанцами. Все чувствуют надежду, несмотря на то, что бывший Генерал Армии д-13 - важная фигура на доске революции - отчего-то переметнулся на сторону белых.


23 ноября - часть жителей в Тринадцатом всё ещё трудится на разборах завалов в дистрикте. Китнисс Эвердин, Финник Одейр, съёмочная группа и отряд специального назначения отправляются в Восьмой дистрикт на съёмку агитационных видео. Война с Капитолием ведётся всеми доступными способами, однако предсказать невозможно не только её исход, но и окончание отдельных операций.


13 ноября - патриотическая лекция Альмы Койн прервана бомбёжкой капитолийских планолётов. Тринадцатый несгибаем, хотя бомбы повредили некоторые объекты в дистрикте. Сопротивление продолжается.

31 октября Тринадцатый дистрикт совершил свою главную победу - второй раз разрушил арену квартальной бойни и явил Панему выжившую Китнисс Эвердин. Революция началась!

THG: ALTERA

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » THG: ALTERA » Alma Mater » [c] 14.12.3013, dist. 12, There is a place for us


[c] 14.12.3013, dist. 12, There is a place for us

Сообщений 21 страница 40 из 42

1

http://s7.uploads.ru/BN9DZ.png
- distr. 12. There is a place for us -

http://savepic.ru/8985582.gif
https://w8m8b4g9.ssl.hwcdn.net/media.overplay.net/social/THG4.gif


• Название эпизода: There is a place for us;
• Участники: Katniss Everdeen, Gale Hawthorne, Aaron Levis, Lucia Varys, Finnick Odair, bonus player; очередность свободная!
• Место, время, погода: 14 декабря, раннее утро. На поверхности холодный ветер и колючий снег;
• Описание: по заданию Альмы Койн небольшой отряд во главе с Сойкой и Гейлом Хоторном отправляется в Двенадцатый дистрикт на съёмки, чтобы донести Панему хоть крохи правды против капитолийской пропаганды. Для кого-то это - очередное военное задание, а для кого-то - первый шаг на долгом пути домой... Где, возможно, ничто уже не будет, как прежде;
• Предупреждения: начинаем квест с "загрузки" в планолёт в 13м.


Пой, пересмешница, голосом смерти.
Делайте ставки на дикую лиру.
Наших имен не забудут, поверьте,
Их выскребают ножами на играх. ©

http://s7.uploads.ru/qwVmO.png

+4

21

Хотя этот вопрос и был отчасти риторическим, и я столько раз задавала его, что давно сбилась со счета, но Гейл продолжал отвечать. Снова и снова. Он продолжал напоминать, что не оставит ни меня, ни мою семью, также как и своих. И, кажется, Пита он тоже не оставит.
- Спасибо тебе, - говорю также тихо, пихнув Гейла локтем в бок. В эти секунды мне показалось, что ничего не было вокруг. Никого, кроме нас. Все, что происходило сейчас в Панеме - оказалось дурным сном, и мы, все те же два подростка, сидим, укрывшись от чужих глаз. Шутим, передразнивая голос Эффи; мечтаем о лучшем; радуемся хорошим дням. Мы и сейчас им радуемся, но их так ничтожно мало, что места для грусти слишком много. Как давно никто искренне не улыбался. В памяти возникает Энни и ее слова о счастье. Да, Энни, счастье это очень важно. Тебе я тоже обещала, что положу всему происходящему конец, и ты сможешь жить с Финником в мире. Я постараюсь исполнить и это обещание.

К реальности я возвращаюсь тогда, когда Гейл всем говорит, какими путями лучше следовать. Я знаю этот Дистрикт как свои пять пальцев, но я лишь набираю побольше воздуха, и как-то шумно выдыхаю. Спокойнее, Китнисс, ты должна быть готова к любой картине. Ты должна быть готова не сеять панику в том хрупком мире, что сейчас установился усилиями других, среди летящих в планолете. Будь примером.
Я начинаю вести себя как Пит и просто напоминаю себе одно и тоже постоянно. Это помогает. Возвращает к реальности. Врачи из 13-го дали хороший совет. Важно помнить, кто ты есть на самом деле и какая у тебя задача во всем происходящем.
"Там мы просто не пройдем", - я киваю в такт словам, как заведенная игрушка. Совсем еле заметно, поджимая губы. Я удивлена, что с рынка вообще удалось спасти людей, если он так говорит. Ожидание только больше нервирует. Я хочу наконец увидеть все сама. И когда мы, наконец, совершаем посадку, я вскакиваю с места самая первая.

Быстро закрепляю колчан на спине, крепко держу лук за рукоять. Планолет только начал открываться, а я уже готова сбежать вниз. Стою спиной к остальным. Снова как будто не хватает воздуха, но я не хочу, чтобы это кто-то заметил. Я обещала вести себя, как символ революции. Выполняй обещание, солдат Эвердин.
Машинально свободной рукой закрываю лицо, когда лучи солнца проникают внутрь планолета. Ну надо же, мы так давно его не видели, что реагируем словно на раздражитель. Прячемся по темным углам. Жители 13-го не видели солнца столько лет. Скучают ли они по нему? Может поэтому души многих давно очерствели? У нас в 12-ом было солнце. Даже у тех, кто работал в шахтах, оно было все равно. Такие простые вещи нельзя было отобрать. Не все подвластно тебе, Сноу.
Делаю шаг вперед, напускаю на себя уверенность. На лице видна сосредоточенность. Да уж, нужно приложить немало усилий, чтобы просто не заорать, как недавно то делал Пит, увидев то, что предстало перед моими глазами.
"Там мы просто не пройдем", - снова в сознание врезаются слова Гейла. Я ступаю на землю, осматриваясь вокруг. Нет, я даже закричать сейчас не смогу. Мне снова не хватает воздуха, и я просто даже не знаю, что теперь вообще говорить.
Я смотрю по сторонам. Взгляд перемещается по обломкам зданий. Трудно сказать, чем они были до бомбежки, хотя по еле различимому гербу Дистрикта видно, что мы на площади перед Дворцом Правосудия. Да, даже сейчас мы с Гейлом сможем различить что-то знакомое в ломаных очертаниях камня.
Шаг, еще и еще. Я иду вперед, оставляя остальных позади. Планолет покидает землю, а я продолжаю просто смотреть, словно завороженная. Хотя, куда уж там. Я даже понять не могла, что сейчас мной овладело - страх сковал сознание, вина за содеянное или ненависть к "творцам" сей картины?
Я поднимаюсь по обломкам лестницы, что когда-то окружала площадь. Шаг, еще и еще. Но на этот раз под ногами хрустит не дерево и не пыль. Я останавливаюсь и медленно опускаю голову, всматриваясь в то, что сейчас было под моей ногой.
- Господи, - шепчу я, отступая назад, прикрыв рот свободной рукой, и снова тот же хруст. Теперь я вижу, что вперемешку с досками, камнем и пылью, здесь лежат и человеческие кости.

Отредактировано Katniss Everdeen (Пн, 4 Апр 2016 13:08)

+4

22

Дискуссия в планолете закрывается и это чертовски здорово, потому что есть надежда, что таких тем мы больше поднимать не будем. Каждый уже сделал свой вывод о друг друге и достаточно на этом. Нас ждет работа, которая никого из нас не стимулирует на болтливость.
Голос Аарона отзывается, что посадка через пятнадцать минут и я не теряя времени уже сейчас бы проверила ножи, но возможности такой нет, поэтому я начинаю переговариваться с одним из операторов, чтобы он четко следовал за нами и был готов снимать в любой момент. Мы не знаем, что нас там ждет и как много сможем заснять, раз Гейл говорит о том, что рынок – непроходимое место, так что не стоит искать бриллиант в песке. Чем быстрее мы справимся, тем лучше.
На земле мне гораздо спокойнее, а Пит еще и обращается ко мне, прося возможности посетить пекарню и еще просит, чтобы Финник пошел с нами. Мне казалось, Четвертый за тем здесь и находится. Не оставлять же его на борту.
- Я пойду с тобой. – отзываюсь я на его просьбу о пекарне. – Извини, я не могу позволить тебе идти одному. – так или иначе, но Пит сейчас на моих плечах, так что мне за ним и присматривать. Вырубить при случае могу и я. У меня все равно руки чешутся.
А еще Мелларк просит надеть на него наручники и его просьбу удовлетворяет Аарон. Честно говоря, не нравится мне это, очень не нравится, но делать нечего и раз Пит сам просит, понимая, что он нестабилен, я не имею права проигнорировать его просьбу.
Мы двигаемся в город, осматриваясь на всякий случай и стараясь особо не шуметь. И только тогда выходим к главное площади перед Дворцом Правосудия. Картина настолько ужасает, что даже у меня перехватывает дыхание. И все мы замираем на площади, не в силах поверить нашим глазам. Разве что Гейл выглядим менее пришибленным, чем мы все, потому что был здесь лично, когда его дом сравнивали с землей.
Я краем глаза наблюдаю за Питом и пытаюсь как-то предупредить его панику, опуская руку ему на плечо.
- Ты как?
Но вроде истерик не намечается, а я только жестом велю оператору начинать снимать. Панорама выходит ужасающая и Китнисс на фоне этого всего смотрится нелепо и не к месту, потому что здесь вообще не должно быть ничего живого. Как вот эта маленькая, вручную из тряпок сделанная кукла, которая валяется в обломках. Вернее, ее остатки. Полусоженная, без руки, с торчащей тканью из головы. Я невольно поднимаю игрушку и так хочется сбежать. Но если мне так паршиво, то каково же Двенадцатым сейчас. А я и представить не могу, что такое лучится с моим домом.
Я подхожу к Китнисс, которая от увиденного ужаса ошарашена и будто туго соображает, не желает верить. Мну куклу в руках, а потом отдаю ей зачем-то.
- Мне очень жаль. – тихо говорю я, пытаясь звучать увереннее. – Но нам надо идти дальше.
Возвращаюсь к операторам и указываю на разрушения, которые надо показать, на реакцию каждого из отряда. Может дома у нас и разные, но ужас от увиденного сейчас объединяет, стирая различия.
Смотрю на Аарона и встречаюсь с ним взглядом. Конечно, разговор двухдневной давности не может не прийти в нашу голову. Вот что ждет мой дом, Аарон и всех тех, кого я так грозилась защитить и сберечь. Только невольно все-таки задаюсь вопросом: теперь, когда Аарон видит последствия действий Капитолия, готов ли он сделать собственными руками тоже самое со Вторым?
- Не расходитесь друг от друга далеко. – прошу я, когда мы вновь двигаемся по городу. – Гейл, далеко ли от дома Китнисс пекарня Пита? И осталось ли хоть что-то он жилого района?

+3

23

[AVA]http://savepic.ru/9227334.png[/AVA]Стратегия оговорена, боевая готовность оружия проверена, а транспорт прибыл к пункту назначения. Нам оставалось только спуститься по трапу. И мы, словно запрограммированные болванчики Капитолия, двинулись вперед, глядя перед собой невидящим взором. Никто не был готов увидеть то, что осталось от двенадцатого.
Странно, но сейчас воздух здесь был гораздо чище, чем мы привыкли, - неизменная черная пыль уже не стояла в воздухе, не оседала на легких, некогда регулярно получавших ее вместе с кислородом. Шахты замерли навсегда, похороненные под грудой камней и земли вместе с телами бывших граждан дистрикта. Казалось, теперь дышать должно было быть легче. Но ничего подобного я не чувствовал, напротив, - грудную клетку словно сдавило железными тисками.
Кто-то задел меня плечом, и я увидел обогнавшего меня Пита. Он пробормотал извинения и пристально посмотрел мне в глаза так, словно видел впервые.
- Осторожнее, а то плечо себе расшибешь, - хмуро предостерег я, провожая его взглядом. Он попросил сковать его наручниками, и его просьбу тут же выполнили. Уж лучше бы они оставили его руки свободными. У него нет оружия, так чего нам опасаться? Чем он может нам навредить? С ним даже Люция справится, не говоря уже о Китнисс и остальных. А вот если на нас нападут, он даже не сможет убежать или укрыться со связанными-то руками. Хорошо еще, что Левий догадался сковать его руки не за спиной. Так Пит совсем потерял бы подвижность, да и выглядел бы, и чувствовал себя как преступник. Если они так ему не доверяют, зачем брали с собой? Оставили бы в планолете.
Яркое солнце било в глаза. Раньше оно освещало мощеную камнем площадь перед Домом Правосудия, теперь - руины. Примечательно, но долгое время мне так ненавистно было это место, да и все вокруг, а теперь я сожалел. Я испытывал горечь. Кажется, еще вчера я стоял здесь во время жатвы, переглядываясь с Китнисс, и надеясь, что в очередной раз пережив этот ужасный день, мы просто поужинаем в кругу наших семей, а на следующее утро с рассветом снова отправимся вместе в лес. И именно тогда мой мир перевернулся.
Но теперь все это уже давно не являлось личным для меня. На кону – жизнь человечества, так кто мы такие, чтобы останавливаться и опускать руки, позволяя горю застилать наши глаза и затуманивать наш разум? Нет, я больше не собирался быть тем мальчишкой, который так старался быть сильным, когда в этом, теперь уже разрушенном здании, обнимая свою Кискисс, вселял в нее надежду на то, что она справится. В то время как в этот самый момент его самого душили слезы. Тот Гейл не мог сделать ничего кроме как сказать ободряющие слова и позаботиться о ее семье. Сегодняшний может сделать намного больше. Я просто больше никогда не буду молчаливым зрителем Голодных Игр и каких-либо других шоу Капитолия.
Китнисс выглядела потрясенной. Я с тяжелым сердцем смотрел на то, как она бредет вдоль обломков, усыпанных останками людей. Возможно ей не стоило сюда приезжать. Я бы сказал ей об этом, но планолет уже скрылся в облаках, оставляя нас на развалинах нашей прошлой жизни, один на один с воспоминаниями.
Люция же полностью окунулась с головой в работу, указывая операторам, что снимать, где брать крупный план. Я злился, понимая, что они хотят записать нашу реакцию. Да, всем было ясно, - это работа, и для какой цели она делается. Но если посмотреть внимательнее, в этот момент мы ничем не отличались от того же Сноу, снимая неприкрытые эмоции, боль, потерю, только для того, чтобы потешить случайного зрителя. Мы играли на чувствах. Как какие-то вампиры высасывали соки из последнего ценного, что только осталось у выживших жителей двенадцатого, - памяти. Нужно было, чтобы люди увидели этот ужас, чтобы представили себя, идущими среди всех этих руин, и задумались, хотят ли они той же судьбы. Но моя проблема заключалась в том, что я не звезда теленовостей, я простой шахтер, или теперь – всего лишь повстанец, солдат. Это Китнисс и Финник привыкли к жужжащим камерам по всем углам, настолько, что уже просто не замечают их, но я никогда не смог бы привыкнуть к этой роли. Я хотел бы идти где-нибудь поодаль и не участвовать в этой вакханалии, потому что толку от меня все равно не выйдет. Ни одна камера мира не смогла бы передать каково это, ступать по костям тех, кого звал своими друзьями. Именно потому есть вещи, которых лучше не касаться вовсе. Но мы касались, оскверняя светлую память убитых. А я продолжал идти рядом с Китнисс, потому что не мог бросить ее в этот тяжелый момент.
Когда Люция сунула в руки Китнисс разорванную и грязную куклу, я невольно скривился. Да Варис знала, как разжалобить зрителей, как бы говоря: «смотрите, здесь погибли дети». Какой дешевый трюк, - протянуть символу революции потерянную и сломанную игрушку, чтобы получить хороший кадр.
- О каком доме ты говоришь? – сдвинув брови к переносице, я посмотрел на Люцию, порхающую, словно бабочка на пепелище. – Ты про тот, где жила Китнисс до Голодных игр, или тот, куда ее поселили после того, как она победила? - я предполагал, что речь идет о втором, - старые колонны благородного особняка выглядят куда более выигрышно, нежели куски кирпича, который сравняли с землей.
- Если ты про деревню Победителей, то оттуда недалеко. Пекарня располагалась в относительно богатом районе дистрикта... - продолжил я, думая, что даже после Голодных Игр Пит недалеко уехал от своих родных и в любой момент мог сходить за свежим хлебом к завтраку. - Она сгорела дотла, но большая печь, должно быть, уцелела. Я видел ее остов сквозь дым, когда уходил вместе с выжившими… - угрюмо добавил я, посмотрев на Китнисс. Среди всех присутствующих только она могла бы понять, почему я спрашиваю, о каком доме идет речь. Потому что подачка Капитолия никогда не воспринималась ею как родное гнездо, а в старых половицах ее прежнего жилища хранились ее лучшие воспоминания, о временах, когда она еще была ребенком, а не символом революции, когда рядом с ней был отец, защищающий ее от всех невзгод.

Отредактировано Gale Hawthorne (Ср, 6 Апр 2016 23:39)

+4

24


Дым поднимается медленно. От тел, осколков, бетона выше. Выше. Выше...
Я медленно понимаю, медленно ассимилирую. Здесь стоит шипящая, несколько трескучая тишина. Я поднимаю голову не сразу, не решаясь осмотреть то, что окружает меня. Солцне... теперь оно кажется слепящим светом белых ламп там, где меня пытали.
Разруха. Глыбы, вывороченные из целых домов. Осколки. Арматура. Все, что когда-то было прилажено каждое к своему месту сейчас - брошено, вырвано с корнем.
В животе что-то падает. Холод. Лёд. Что-то живое. Я чувствую, как в мгновение ока мне становится хуже. В несколько раз. Неимоверно. Меня тошнит. Лицо дрожит, нижняя губа непроизвольно опускается, выпуская немой крик.
Мне холодно. Мне жарко. Мне душно. Мне нечем дышать. Медленно всё тело начинает бить сперва мелкая, затем крупная дрожь. Точно бы я в лихорадке, точно не могу управлять собой.
Паника, ужас, страх. Я делаю шаг вперед. Глаза, мокрые от надвигающихся слез, которые так и не прольются сегодня, нет.
Я протягиваю руки, связанные эластичным замком, вперед, делая неуверенные шаги. Я опережаю других. Я не слышу ничего, что говорят. Не слышу ничего, что позади, впереди... в голове ультразвук - одна единственная нота, которая дребезжит так, что бьются стекла.
Я чувствую, что замер. Я, но не моё сердце. Я чувствую его яростный, спешный стук. Сильнее, сильнее, быстрее, быстрее!Становится даже больно, но я не могу сделать вдох. Грудь ломит, но ничего нельзя сделать.
Я двигаюсь так, точно во сне. Здесь была терраса. Здесь загон для свиней. Ещё несколько шагов, я переступаю через обгорелые куски стен. Вижу сваленные друг на друга, на бок, на пол стеллажи для свежеиспеченного хлеба. Всё ещё не могу вдохнуть.
Обеденный стол, витрина с разбитым стеклом. Перевернутый стол, сломанные стулья. Кирпичи, кирпичи повсюду...
Я делаю ещё шаг. Чувствую, как ломит в спине. Ноги дрожат в коленях, точно бы я вот-вот могу упасть.
И я падаю.
Я падаю на колени. Руки крупно трясутся. Так, точно бы не мои. Так не могут трястись человеческие руки. Порывистые короткие вдохи разрезают тишину вокруг меня. Впереди я вижу обгорелое, покрытое сажей, человеческое тело. Четыре тела. Четыре человеческих тела.
Мой крик, надрывный грудной, громкий и оглушающий озаряет вдруг сгустившийся, разряженный воздух. Я здесь один, я больше не чувствую ничего присутствия.  Я кричу до тех пор, пока не заканчивается воздух в легких. Затем со скрипом набираю полную грудь воздуха и медленно опускаюсь, упираясь лбом в грязную, пыльную землю. Землю, что навсегда будет выжженной дотла Капитолием. Воздух снова кончается, но мой голос стоит у меня в ушах, когда я перехожу на полукашель, полувсхлип. Шершавая земля ранит моё лицо, но я не могу этого чувствовать... я точно бы онемел от горя.
Сколько, сколько ещё? Сколько ещё моих родных погибнет?.. ужасной смертью.
Они были здесь, когда бомба накрыла пекарню. Ничего не осталось здесь, ничего.
Слез нет. Мои глаза красные и влажные, но ни одной слезы не орошает землю. Я только пальцами хватаю пепел, в ладонь, сдавливая что есть сил. Они мертвы, все, кто был мне дорог - все мертвы.

Сильная дрожь все ещё сводит тело, точно судорога, бьет колотит.
Как же теперь успокоиться, как вернуться к прежней жизни? Что-то коротит в голове... слишком сильная эмоция. Слишком больно мне. Кто-то оказывается рядом. Я не знаю кто, мне кажется, я ничего не вижу. Я ничего не понимаю. Я проваливаюсь внутрь, а кто-то другой завладевает моим телом.
Я медленно поднимаюсь на ноги. Разворачиваюсь всем корпусом. Глаза налиты кровью, лицо перепачкано сажей, видны царапины от мелких камешков. Губы всё ещё приоткрыты. Мелкая дрожь бьет тело. Но взгляд... затуманен.
Я не помню, кого я ударяю первым. Когда-то на первых играх Китнисс говорила, что я сильный. Сын пекаря, который мог убить кого-нибудь мешком муки. Это было так, я рос в обществе двух старших братьев, которые никогда не давали мне спуску. А теперь оба были мертвы. Я толкаю кого-то позади в грудь со всей силы, а затем лечу прямо на Гейла. Его лицо я выхватываю отчетливее остальных - потом, после, я ещё долго буду помнить его как картинку, как снимок, как фотографию.
Я со всем силы бью ему кулаками связанных рук по животу, заваливая на землю. Сильно, яростно, не думая абсолютно. Какая-то сила движет мною - без шуток. Гейл выше меня, пусть так. Но он никогда не был сыном пекаря.
Как уже никогда не смогу быть им я -  я хватаю булыжник в ладони и заношу над головой.
Ведь все мои родные мертвы - моё лицо искажено болью и ненавистью.
И мне кажется, здесь, среди четырех лежащих друг с другом в последнем прощании трупов должен быть и я.
Я тоже умер.

оп

Если кому-нибудь не сложно - среди обломков пекарни найдите мой блокнот, пжлст. Широкий, большой, для рисования. Сшитый вручную из разных листов. Мог быть придавлен чем-то и до него огонь толком не добрался. Там рисунки Китнисс и ещё разные. Буду благодарен, если потом мне его вернете :3

+4

25

[AVA]http://savepic.ru/9227334.png[/AVA]Говоря о разрушениях пекарни, я думал о том, что Питу не стоит туда ходить. Вся его семья погибла при бомбежке. До леса не добрался никто, ни родители, ни два его старших брата. Для меня это было бы тяжело, а для него в его состоянии и подавно. Мне казалось, это понимают все, а не только я один. Но Пит с энтузиазмом трибута, которому осталось победить последнего противника, припустил в сторону пекарни, и никто его не остановил.
Зрелище было ужасным. Пожар уничтожил почти все, что раньше можно было именовать домом Мелларков, и теперь трудно было даже представить, каким теплым, уютным и безопасным это место было раньше. Но обломки и следы пожарища, не единственное, что ждало нас внутри развалин пекарни. На бывшей кухне мы нашли останки погибших членов семьи Мелларка. Их тела лежали на полу в груде сломанной мебели и камней. Должно быть все четверо потеряли сознание при взрыве и потому ни у кого из них не было даже шансов на спасение.
На Пита было больно смотреть. Когда он упал на колени, а из его груди вырвался сдавленный крик, мне захотелось отвернуться. Я чувствовал, что не имею права быть наблюдателем его скорби, как будто я вторгаюсь в слишком личное. На его месте я бы хотел остаться один на один со своим горем. Но у него нет такой возможности, здесь мы, здесь операторы с видеокамерами. Мне оставалось только надеяться, что у Варис хватит этики, чтобы не включать это в промо-ролик.
Когда Пит поднялся на ноги, я не сразу понял, что он собирается делать дальше. Резко обернувшись, он неожиданно набросился на первого, ближе всех стоящего к нему человека, размахивая кулаками, а затем с силой толкнул тех, кто попытался его остановить, после чего развернулся в мою сторону. Я видел его лицо, оно было полно страдания, гнева и ненависти, которые он был готов выместить на мне. Он бросился на меня с энтузиазмом диабетика, увидевшего, наконец, вожделенные пирожные. Я не успел сгруппироваться и пропустил удар в живот, сбивший меня с ног. Удар был таким сильным, что на секунду у меня перехватило дыхание, и мое лицо исказила гримаса боли. Уверен, он сломал бы мне ребра, если бы не бронежилет. Поднявшись на ноги, я ринулся на него, стараясь блокировать следующие удары, но не бить в ответ. В этой схватке Мелларк был в выигрышном положении, он мог молотить меня, как хотел, тогда как мне бить психологически нездорового парня не позволяла совесть. Наконец, придавив Пита к земле своим телом, я жестко зафиксировал его руки, благо это было легко, ведь он был в наручниках. К счастью, все присутствующие тоже не стояли сложа руки и помогли мне усмирить Пита по мере своих сил и возможностей. Теперь нужно было подождать, пока он немного успокоится, так что я продолжал крепко прижимать его к земле.
- Ну что, навоевался солдат? – едко произнес я, стараясь отдышаться после драки. – Не я убил твою семью.
Сказав это, я вновь подумал о том, что хоть и не убивал семью Пита, но быть мог бы спасти, и не сделал этого. Но ведь я тоже не Бог, и не мог спасти всех.

Отредактировано Gale Hawthorne (Вс, 10 Апр 2016 11:57)

+4

26

© Лемерт

россыпью розовых звезд, золотых комет
ангел безнадежности приходит в нужный момент
неизменно в нужный момент,
он приходит к тем, кто безнадежно неизлечим,
открывает окно в больнице, показывает что почем,
мы кричим, мы всегда кричим
под его ледяным мечом,
корчимся, пока мир не становится неразличим,
потому что жить дальше не видно больше причин.
а потом становится больше не больно, и голос слышится огневой:
«поднимайся, теперь ты воин господа твоего».

боль моя, свет небесный, пребудь со мной,
проведи меня через ад, пустыню и зной,
ибо их пройдет, чтобы снова выйти на свет,
только тот, кто точно знает: надежды нет.
тверже камня его нутро, и к любому бою,
и к любым препятствиям он готов.
да пребудет со мной безнадежность моя.
и с тобою.
ныне. и присно. и во веки веков.

Подопечные Койн, по всей видимости, привыкли к своим чугунным раковинам, точно раки-отшельники, но все остальные с нетерпением ждут любой возможности выйти на поверхность, покинув душное подземелье. Планолёт, по сути, - ещё одна металлическая коробка, да простит Финника пилот, который наверняка считает свою машину птицей. Одэйр прекрасно переносит качку, но от полётов не в восторге. Если ты выпрыгнешь с борта корабля, то у тебя есть мизерный, но шанс доплыть до берега. Если ты выпрыгнешь с борта самолёта, можешь заранее продумать, что говорить богам загробного мира.
Прибытие в Двенадцатый облегчения не приносит. Площадь залита солнцем, как торт карамелью. Можно размять затёкшие после ремней безопасности мышцы. Ветер играет прядями волос, но при этом приносит с собой запах, который портит всю картину. Здесь пахнет не солью, которая заставляет морщить нос посещающих Четвёртый капитолийцев, и не краской, которой за мили несёт от Восьмого. Даже сквозь резкую гарь от коптящих руин пробивается острая узнаваемая вонь разложения.
Удивительно, что здесь нет ни стервятников, ни шакалов, ни других падальщиков, которые неминуемо забрели бы сюда из ближайшего леса, увидев, что город стал кладбищем. Капитолий не собирался использовать эту территорию в ближайшем будущем, а беженцы побоялись вернуться, чтобы забрать своих мертвецов, так что Двенадцатый стал настоящим дворцом смерти, где косорукая могла пировать вволю. Смрад, в который она заворачивается, как император в багряный плащ, победно шествует по улицам, заявляя свои права. Финник не представляет, как эту гниль спокойно переносит уроженка Второго, неужто претерпелась на службе у повстанцев? Одэйр избалован парфюмами Капитолия и на минуту зажимает нос рукавом, хотя это не слишком помогает, ведь необходимость дышать никто не отменял.
Когда Китнисс натыкается на кости, явно удивлённая их присутствием среди обломков, Одэйр осознает, что он - единственный из отряда, кого готовили к подобным зрелищам с детства. Владение холодным оружием, физическая сила и выносливость бесполезны, если ты блюёшь при виде крови или развороченных внутренностей, говорили тренеры. Поэтому в школе профи были экзамены не только по борьбе и плаванью, но и премилые развлечения наподобие задания провести ночь в морге или собственными руками разделать, словно лягушку, тело неопознанного бедняги, за которым не пришли родственники. Весьма занимательный опыт, учитывая, что Финник и его одноклассники были в том возрасте, когда родители загораживают собой на телеэкране слишком интимную сцену. Зрители, наивно удивлявшиеся, как мальчику удалось хладнокровно убить своих противников на Арене, упускали из виду столь немаловажную деталь.
Одэйр знает, как поставить перегородку между собой и ужасом, который не должен переживать ни один человек, не давая ему завладеть своим разумом, но это гораздо проще сделать, будучи юным самонадеянным идиотом, обозлённым на весь мир. После возвращения с Квартальной Бойни Финник безуспешно пытался провернуть этот фокус, потому что скрупулезно выстроенная стена рушилась, как только в ней появлялась одна-единственная тонюсенькая трещина: мысль об Энни, которая, возможно, в этот момент страдает по его вине. Поэтому способ Финника не поможет Китнисс, которая отчётливо понимает, что все её соотечественники остались бы живы, не стань она символом Восстания. Бывший ментор был искренне восхищён её выдержкой. Отец Финника, бывало, шутил, что в тихих омутах, где плодится ленивая рыба, сами собой заводятся щуки, чтобы жирные караси не больно дремали. Наверное, сама природа таким же образом создала Сойку, чтобы совладать с президентом, потерявшим всякий стыд и страх.
Наблюдая беспредел, который творился по желанию Кориолана Сноу, Одэйр не раз мечтал, что тирана поразит молния или унесёт ураган вроде тех, что время от времени тревожили своим присутствием родину Финника. Последствия их визитов были чрезвычайно похожи на то, что сейчас творилось в Двенадцатом: разрушенные дома, погибшие люди, неизбывная скорбь и горечь оставшихся по ушедшим. Но разбирая вместе с соседями завалы после очередного разгула стихии, Одэйр не чувствовал такой ненависти, как теперь: не зря тайфунам дают ласковые имена, точно расшалившимся детям. Здесь же причиной был вполне конкретный человек, исчадье зла, которому лучше было бы задохнуться в утробе матери. Всё, чего казался одиозный старик, поражала порча.
Финник хмуро смотрит в сторону Пита, услышав  лестную рекомендацию по поводу того, кто может "вырубить" безумного пекаря. Интересно, что его подтолкнуло к подобным соображениям. Одэйру казалось, что палачи настраивали Мелларка только против Китнисс. Или под эту гребёнку автоматически подпадают все её друзья, готовые, по мнению Капитолия, как дрессированные псы, броситься на тех, кто ей угрожает?
- Если наручники попадут на плёнку, прихвостни Сноу обязательно воспользуются этим, - обращает Финник внимание режиссёра, - они умеют выворачивать факты. Например, они могут заявить, что Койн похитила Пита и держит против воли. Отсюда недолго до слухов, что Сойка сражается на стороне повстанцев только потому, что те шантажируют её, угрожая в противном случае убить возлюбленного, - последнее слово Одэйр произносит не без издёвки. Эвердин и Мелларка даже самый невзыскательный свидетель не назвал бы сейчас парой. Любовь, которая, возможно, согревала сердца, искалечена так же, как их владельцы.
И если Китнисс чудом не даёт себе сорваться в бездну, то Пит несётся в пропасть во весь опор. Финнику привычнее Энни, которая чаще уходит в свои призрачные иллюзии, чем устраивает истерики, поэтому он оказывается не готов к надвигающейся катастрофе. Лицо Мелларка перекашивает, как у утопленника, и прежде, чем Финник успевает  расшифровать это выражение, резкий удар обжигает скулу. От перелома спасает лишь то, что Одэйр инстинктивно отшатывается от следующей затрещины. Левий, спохватившись, пытается подкрасться сзади к разбушевавшемуся безумцу, но Мелларк толкает пилота в грудь и обрушивается на подоспевшего Гейла с таким пылом, что в Дистрикте 12 чуть не становится одним трупом больше. В конце концов Пита утихомиривают всеобщими усилиями, прижимая к земле, кто ноги, кто плечи. 
- Для этого есть более действенные средства - замечает Финник, жестом изображая инъекцию в вену на сгибе локтя. Ссадина горит, усиливая раздражение, и движение получается почти неприличным, - помнится, во время операции в Восьмом Боггз угрожал арестовать участников, которые находятся в не лучшем психическом состоянии, - ворчит Одэйр, косясь в сторону Китнисс, которая должна понимать, о чём идёт речь, - с ним решили не консультироваться на этот раз? - вопрос больше саркастический, чем требующий ответа, поэтому Финник его и не ждёт. Он подходит поближе к обгорелым телам и садится на корточки.
- Поскольку мы все равно не сможем предать земле всех погибших, можно оказать эту честь хотя бы семье Пита, - глухо предлагает Одэйр, полагая, что на планолёте должна быть хотя бы одна лопата, - Койн получит своё шоу, а Мелларка это немного успокоит. 

оос: если чо не так, шлите чаек, всё поправлю, блокнотик Пита уже на кого-то другого, я и так много напи*дел

Отредактировано Finnick Odair (Сб, 9 Апр 2016 20:49)

+5

27

Левий осматривается, но не по земле, а вокруг. Да, в случае опасности им успеют передать это сигналом, но это привычка - вторая натура. Небо чистое, а ветер едва ощутимый, и приближение чужой авиации можно будет определить на слух. Если на глаз - то это уже поздно. Только ощущение, что сегодня над Двенадцатым так тихо, что даже воронье не кружит над их головами.

Китнисс идет вперед, и эти шаги делает так, словно идет по минному полю, только вместо щелчка детонатора звук куда более страшный - костей, растирающихся о каменный лом под сапогом. Левий переводит взгляд на Люцию, и то, что читается в ее глазах... Это ужас, хотя она его и прячет, встряхиваясь словно от мороза. Она поворачивается и идет за Сойкой, что-то поднимая с земли и подавая ей, но ему не видно отсюда. Кукла, Левий различает, что в руках Китнисс кукла, и она не расстается с нею. ...А потом происходит то, чего следовало ожидать и, наверное, знай Гейл, что его ждет, не бросал бы на Левия такие многозначительно несогласные с ним взгляды, когда он смыкал на руках Пита наручники.

Они шли по лому достаточно, чтобы уйти далеко от места высадки, но пейзаж кругом был одинаково страшным. Для Пита - не одинаково.

Удивительно только, откуда в Мелларке, который еще мгновение назад едва ли не качался на продуваемой площади от слабости и растерянности, взялось вдруг столько сил. Первому от него достается Одэйру, и, когда Левий бросается вперед, парень как заправский борец отбивается, а удар в грудь выходит ощутимым, так что на какие-то несколько секунд, но дыхание схватывает. Растерянности Одэйра и Левия Питу хватает на то, чтобы кинуться со всей своей силой и остервенением на Гейла, да еще и подхватить камень, чтобы занести над ним. Гейл уворачивается и берет верх. Единственное, чего бы ему не стоило, наверное, делать, это вспоминать семью Пита. Пусть даже они с одного поля и говорят на одном языке о том, что обоим равно дорого, то, как он это делает... Будто отделяет Мелларков от всех остальных. Всех остальных, лежащих здесь. Должно быть в теплую погоду здесь запах гари стирается запахом тления. От этой мысли становится приторно и тошно.

- Давайте определимся, что делать с Мелларком. Думаю, сомнений в необходимости наручников нет ни у кого? Или мы не хотим выворачивать факты взамен на наши вывернутые руки? - спрашивает Левий, помогая Питу сесть, привалившись к обломку стены. - Я согласен, что мы можем это сделать, - отвечает он Одэйру. В конце концов, про картинку - решать Люции, а вот в том, что касается этой помощи, то он готов. Хоронить родителей - Левий знает, что это такое. - Но нам нужно отыскать инвентарь, - признаться, Левий мало представляет, как можно отыскать отца и мать Мелларка, если они тоже бежали из Дистрикта, когда случился налет. Они могут оказаться оплавленными иголками в каменной крошке. - Как вариант - можем разделиться, если это возможно. Мы с Финником и П-питом могли бы остаться у п-пекарни. Не все обязательно снимать, здесь п-полно п-подходящего фона, - последнее вроде и равнодушно, но внутри - раздражение. Неужели оно таки стоит того, чтобы потом красиво обрисовать и показать Капитолию - "Смотрите, какую правду увидит весь Панем!" Неужели оно стоит того, чтобы бросать сюда Пита, который со своими-то демонами не может справиться, а его суют к призракам близких?

...

Отредактировано Aaron Levis (Сб, 9 Апр 2016 22:42)

+3

28

Перед глазами снова расплывающееся лицо Диадемы, когда я сбросила на нее осиное гнездо. Лицо так быстро опухло, потеряв все сходства с человеческим. Нет Гейл, убивать людей не так просто, как животных. Во всяком случае мне было паршиво, но я была дикой собакой, подгоняемой инстинктами. Выжить. Эта мысль веной пульсировала в висках. А что было в мыслях этих людей, когда падали бомбы? Когда все вокруг полыхало и рушилось. Кем были они?
- Мне очень жаль, - я стою не шевелясь, все еще смотря под ноги. Пустые глазницы черепа выглядывают из-под обломков. Кто это мог быть? Ребенок, отец Пита, мэр Двенадцатого? Любой другой житель Дистрикта. Была ли сейчас вообще разница. Я стою, поджав губы, а руки пробила дрожь. Пальцы машинально сжимают рукоять лука сильнее, а другим приходится впиваться ногтями в кожу. Но у меня не получается унять эту дрожь. 
И голос Люции вырывает из этого оцепенения. Я слышу его где-то далеко, словно между нами стена. А потом в руку ложится кукла, и стена рушится. Попросту исчезла.
- Спасибо, - я хмурюсь, словно вот-вот заплачу. Но я все равно не могу этого сделать. Я снова пуста, будто душу вытрясли, последние ее остатки. - Да, нужно идти, извини, - но продолжаю так и стоять на прежнем месте, прижимая к себе эту куклу.
Перед глазами снова лицо. Теперь это лицо ребенка. Прим. Что я бы сейчас чувствовала, если бы она тоже была под этими развалинами, опаленная ненавистью Капитолия ко мне? Что бы я делала со всем этим?
- Что я натворила.. - бубню себе под нос, когда Люция уходит в сторону. Вина за случившееся всегда будет преследовать меня. Он ведь предупреждал, что убьет всех. Снова киваю ответом на мысли. Я должна была сгореть вместе с ними. Я должна была сгореть вместо них. Я знаю, что будет в конце. А теперь нужно идти, больше нет времени стоять на месте. Любая минута ценна, и она должна приближать меня все ближе к Капитолию. Все ближе к смерти Сноу. 

И давящую тишину рассекает крик.

"Пит", - я резко оборачиваюсь, ища его взглядом. Да, точно, его дом ведь совсем рядом. Что мои фантазии "а если бы Прим, а если бы мама, а если бы Гейл". Они так глупо выглядят по сравнению с тем, что ждало здесь Пита.
Я зову его, спешно перешагивая через обломки. Я больше не обращаю внимания на хруст костей. Я уже ничем вам не помогу, но я все еще могу сделать что-то, что поможет вернуть мир в Панем. Что позволит детям не бояться засыпать вечерами. Позволит не бояться за свою семью каждую секунду. - Пит! - я ускоряю шаг, ища его взглядом, ища бывший дом пекаря. В руинах ориентироваться сложнее, но я помню эти улицы. Помню, как блуждала по ним, в поисках еды, когда мне было одиннадцать. Я помню, как из того самого дома вышел мальчик. Он спас мне жизнь, мне и моей семье. А сейчас он лежал на руинах своего дома. И я ничего не сделала, чтобы помочь ему.

Я машинально подскочила к Питу, обнимая того, попутно положив рядом лук и куклу. Пит не шевелился в первую минуту, все еще, кажется, пребывающий в шоке. Но это был обман, как тогда, в Капитолии. Я помню его улыбку. Я видела счастье встречи. Я видела надежду спасения.  - Пит..
Он с силой отталкивает меня, поднимаясь на ноги. Зарываясь руками в землю, я снова смотрела на Пита с тем ужасом и удивлением, как когда он кинулся меня душить. Глупая, я должна была это предвидеть. Должна была понимать, что "как раньше" уже не будет. Мы все изменились, и нужно было жить настоящим, а не хранить в памяти образы прошлого, проецируя их в настоящее. Нужно было помочь ему, а не как я - вечно убегать.

Другие начали его останавливать, завязалась борьба, а я уставилась на все это, не понимая, что мне делать, и лишь вовремя успела выхватить лук из-под чужих ног. Я не понимала, из-за меня он вдруг стал таким или из-за увиденного в Двенадцатом. В общем-то, одно другому сейчас здесь не мешало. Скорее даже наоборот - я и события в Дистрикте были неразделимы.
- Пит, нет! - занесенный булыжник над головой Гейла заставляет быстро встать на ноги. Не замечая того, я натягиваю тетиву со стрелой, целясь в Пита. Как на 74-х. Прошлое снова не отпускает, и я просто не верю в нелепость происходящего - способна ли я пустить в него стрелу?
Я стою в стороне, но мы встречаемся с Питом взглядами, когда его прижали к земле Гейл, Аарон и Финник. Я качаю головой, в знак отрицания, и опускаю лук, возвращая стрелу в колчан. Нет, я бы не смогла сделать этого, даже если бы он булыжником целился в меня. "Почему тебя нет рядом, когда ты так нужен", - я отворачиваюсь, уходя в противоположную сторону, и, не сдержав эмоций, ударяю кулаком по ближайшей разрушенной постройке. Печка то, шкаф, стена дома - кто их теперь разберет. Боль в руке отрезвляет. "Нет, только не тебя".
Я стою спиной ко всем. Губы предательски дрожат. Я верну тебе тот долг. Тебе больше не придется жалеть о том, что ты спас меня. - Пока вы снимаете Пита и пекарню, я могла бы сходить до своего дома, чтобы не терять времени. С Гейлом, - я поворачиваю лишь голову, на секунду уловив взглядом то, что творилось позади. Затем просто отвожу его в сторону. Потом просто снова смотрю себе под ноги. Он видел. Он понял. Его снова предали. Я предала. Эта мысль не дает покоя.
- Мы быстро, я просто хочу посмотреть, - наконец поворачиваюсь к остальным. Взглядом нахожу ту куклу, что оставила на земле. Смотрю на нее просто чтобы не смотреть других. И без того потрепанную, игрушку успели втоптать в песок. Я присаживаюсь, и рукой откидываю землю, мелкие обломки, пыль. Хмурюсь, всматриваясь в то, что увидела под куклой. Рука снова зарывается в рыхлую поверхность, и я вытаскиваю книжку, в кожаном переплете. Упираюсь коленями в землю, ложу лук рядом. Пальцы пробегаются по краю страниц, они обгорели, но основная часть страниц сохранилась. Внимательно разглядываю находку. Это ведь пекарский дом, книга с рецептами? Какая ирония. Открываю первую страницу и вижу небольшую зарисовку. Трава. Такая же безобразная, как любой сорняк. Стрелолист. Я листаю блокнот дальше. Без сомнения, он принадлежал Питу. 
Происходящее вокруг почему-то пока не волнует. Я листаю страницу за страницей. Обгорелые края, но суть рисунков понятна. Слишком отчетливо. Чем дальше, тем буквально через страницу мое лицо. Радость, печаль, ужас - столько эмоций. Никогда бы не подумала, что мое лицо так выглядело, а ведь он смотрел. Значит это было в его памяти. Есть ли оно там сейчас?
Слишком сложно. Я совсем уже не понимаю, что происходит. Настолько запуталась, что.. Только чужой голос снова возвращает меня к реальности. И я лишь машинально закрываю блокнот, чтобы никто не увидел. Хватаю куклу, и прижимаю эти находки к себе. Словно важнее них здесь уже нет. "Какая же я была слепая дура". Пропади ты пропадом, Китнисс.

+5

29

Китнисс сейчас нелегко и чувство вины без труда читается в ее глазах. Я испытываю подобное, когда думаю о Реме и отце, но Китнисс еще девчонка и трудно представить, как она вообще с этим справляется. Сомневаюсь, что у нее есть люди, которые действительно могут ей сейчас помочь. Поскольку сейчас война, каждый занят своими тараканами в голове.
Тараканы Гейла не дают покоя ни ему, ни другим и мне не нравится, что он говорит так громко и с вызовом о том, что домов не осталось и дом Пита сгорел дотла. И я ничуть не удивляюсь, когда Мелларк срывается, отталкивая всех и бросаясь на Хоторна. Я не дергаюсь с места и без меня хватает людей, чтобы усмирить бедного мальчика. И откровенно говоря, я считаю, что Пит, пусть и неосознанно, но правильно врезал Гейлу. Забавно, как еще полчаса назад Хоторн высказывал мне за сухость и неразделение их горя. А сейчас по отношению к Питу, он звучал так же. В своем глазу, называется.
Финник предлагает воздать почести родителям Пита и похоронить их по человечески. И я бы ничего не имела против, если бы это было возможно. И Аарон подтверждает мои мысли.
- Не снимай. – командую я оператору.
- Но командир Койн сказала…
- А я сказала, не снимай. Этого никому не стоит видеть. – я перекрываю ладонью вид камере и таким образом завершаю дискуссию с оператором.
Да, скорее всего Койн будет недовольна моим решением, потому что такие кадры упускать нельзя. Но я не вижу в них резона, они говорят только об отчаянии, о боли. Разве мы не хотим вернуть людям веру в нашу силу? Тогда эти кадры с Питом в наручниках и Китнисс с куклой и альбомом, ни к чему. Смысл не в этом.
Китнисс объявляет о том, что они с Гейлом сходят в ее дом и просит нас отпустить их одних, потому что они быстро вернуться. Не собираюсь ее держать. Она с Гейлом и он-то точно ее защитит.
- Китнисс, можно тебя на минуту? – останавливаю девушку и немного отвожу в сторону, касаясь ее плеча. – Что бы там ни произошло, когда ты вернешься, мы начнем съемку. Я не представляю, что ты чувствуешь, но сожалеть о чем-то уже поздно. Ты не смогла спасти свой дом, но спаси хотя бы тех, кто еще жив. Убеди их, что надежда есть, что смерти не напрасны. Подумай о том, что я сказала. Нам придется отснять материал для Койн, как бы трудно это ни было.
Девушка кивает и мы расходимся в разные стороны. Я возвращаюсь к Питу, Аарону и Финнику. Теперь даже не знаю, что делать и присаживаюсь на камень, опуская голову на руки. Все это, командование, курирование, наверно, не мое. Невозможно всегда быть стойкой и сильной и не испытывать страха или замешательства перед ситуацией. И сейчас я не представляю, что делать с Питом, который теперь стал опасен и которого нам зачем-то навязала Койн. Если только она знала о его истерике и планировала заснять это, то я в этом не участвую. Символы ли они революции, солдаты, но они еще и дети и это их дом. Они имеют право горевать только наедине с собой.
- Раз у нас нет никаких шансов передать Пита на планолет раньше времени, тогда будем довольствовать тем, что есть. – я прошу оператора включить камеру и сосредоточиться на видах. Пошатаемся немного по окрестностям, постараясь далеко не уходить, чтобы не потерять возвращающихся Гейла и Китнисс.
- Финник, ты у нас единственная модель, - невесело хмыкаю, - так что отдуваться придется тебе. Боюсь, что щечки Левия не влезут в кадр. – бросаю взгляд на Аарона и ничего не могу поделать. Напряжение ситуации такое сильное, что я устала держать эту каменную маску на лице. Надо немного выдохнуть. – Присмотришь за ним? Мы не будем далеко.
А тем временем оператор уже наводит кадр на Финника и я прошу парня прогуляться немного по развалинам.
- У тебя есть что-нибудь, что бы ты хотел сказать Сноу? Может, своему Дистрикту?

+4

30


And I'm doing everything I can
.
Then another one bites the dust
.
It's hard to lose a chosen one

© Sia - Elastic Heart


Тупая боль в спине и затылке. Я по-началу вырывался, пытаясь как-то совладать с тремя мужчинами, но удача была явно не на моей стороне. И снова, и снова я подавлен, снова прижат к земле. Я выдыхаю сбито, расфокусируя взгляд на Хоторне и запрокидываю голову, ероша светлыми пшеничными волосами пепел под собой. Легкие заполнены гарью, дымом, пеплом, останками тех, кто когда-то разговаривал со мной, жил рядом со мной. Меня поднимают в положение сидя. Я - безвольная тряпичная кукла, безжизненно приваливаюсь к стенке, точно мешок с картошкой.
Во что я превратился? Посмотрите внимательнее - искалечен, изранен. Я - живое оскорбление того Пита, что когда-то все здесь знали. Я вдруг осознаю это также остро, как голод по утру. Во что я превратился... Я чудовище, я создание Капитолия. Я переродок.
Подтягиваю к груди колени. До меня долетают события... Мне кажется, где-то совсем рядом была Китнисс. Почему я заметил, осознал это только сейчас? Я не знаю. Я поворачиваю голову и вижу лишь удаляющийся силуэт её и Гейла. Китнисс и Гейл. В моём нутре ворочается неприятное, склизкое существо, норовящее вылезти наружу, через глотку. Я снова втягиваю голову в плечи, прекрасно понимая сейчас - почему. Меня сжигает чувство катастрофической вины. Я чуть не убил Гейла. Я ударил тех, кто хорошо ко мне относится, кто защищает меня, быть может. А я могу причинить им боль. И эта странная, лютая ненависть к Гейлу - откуда она взялась? Гипертрофированная, нечеловеческая! Я был готов - без шуток - убить его. И чудо, что на моём пути оказалась не Эвердин. Позже на вырезанных кадрах останется так и не пущенная ею стрела в мою спину.
Это был сильный момент. Если бы я наблюдал это со стороны - я был бы уверен, что она выпустит стрелу. Он выстрелит. Китнисс всегда делает то, что должна. И она должна была выстрелить... Но не сделала этого.
Сжимаю кулаки, притягивая руки к груди, сжимаясь в комок, упираясь пятками берцев в серую землю. Я виноват. Я кругом виноват. Что я сделал. Сколько боли я причинил этим людям? Когда же они поймут одну простую вещь.

Наблюдаю за происходящим, не вмешиваясь в разговор. Из того, что я понял - Китнисс и Гейл отправились в деревню победителей, а Люция, съемочная группа и Финник пойдут снимать материал. Перевожу взгляд на Аарона, который остался невольным моим сторожем. Изнутри разъедает кислота. Настоящая кислота. Мне даже становится немного дурно от того, насколько я виноват сейчас перед Аароном. Перед Люцией. Финником, Гейлом, Китнисс... да перед всеми.
— Прости меня, Аарон, - мой голос пытается звучать уверенно, хоть и очень тихо. — Не надо было мне с вами ехать, - я коротко качаю головой, перебирая пальцами ткань на коленях.
Я перевожу взгляд на то, что осталось от моего дома. Мне стыдно за то, что я напал на друзей там, где погибли мои близкие, тем самым оскорбив их память. Сметаю со лба и волос мелкие камешки и хлопья пепла, крутя самые крупные из них меж пальцев.
— Нас в семье было трое, я и ещё два брата. Старшие. С самым старшим мы были немного похоже между собой и на отца. Джоди был характером в мать, - камешек выпадает из рук и исчезает где-то на земле, но я продолжаю крутить его меж пальцев, не замечая этого. — Александр, старший, умел отлично играть в шахматы. Очень редко, когда нам удавалось приготовить все заказы в срок, мы могли позволить себе спокойный вечер... - на моем лице странная завеса задумчивости и воспоминаний, я совсем-совсем не здесь. — Алекс научил меня играть, несколько раз я даже обставил отца, - тень едва заметной улыбки, — Джоди лучше всего умел драться. Они с Алексом все детство лупили меня как мешок с мукой. Лет с шести я научился им отвечать. В школе потом меня уже не били. — Я отрываюсь от созерцания своих пальцев и поднимаю взгляд куда-то к горизонту, где тонкой струйкой вьется дым от пепелища.
— Александр хотел жениться. А Джоди, откровенно говоря, был просто балбес. - Я некоторое время молчу. Потом заметно с моего лица стекает это мимолетное наваждение. Другое, тяжелое, давящее выражение возвращается ко мне. Я перевожу взгляд на Аарона. — На заднем дворе был сарай. Может быть лопаты не сгорели.


HTML+ написал(а):
Код:
<iframe frameborder="0" style="border:none;width:498px;height:70px;" width="498" height="70" src="https://music.yandex.ru/iframe/#track/18399527/2732600/black">Слушайте <a href='https://music.yandex.ru/album/2732600/track/18399527'>Elastic Heart</a> — <a href='https://music.yandex.ru/artist/6043'>Sia</a> на Яндекс.Музыке</iframe>

+2

31

[AVA]http://savepic.ru/9227334.png[/AVA]До Голодных игр я никогда не слышал историю о мальчике, однажды накормившем Китнисс подгоревшим хлебом. Она никогда мне ее не рассказывала. Возможно потому, что это воспоминание вовсе и не имело такого большого значения, какое ему придали на шоу. Когда-то в прошлом Пит сделал что-то для нее, - тоже мне достижение. Я сделал для нее много больше. Уверен, она не забыла ни отданных ей кроликов, ни диких индеек, ни любую другую попавшую ко мне в силки добычу, которую мы вечно делили на двоих, и которая точно была уж получше сгоревших буханок.
Все это было, черт возьми, несправедливо. И то, как она продолжала тянуться к нему даже сейчас, на руинах сгоревшего дома обнимая его после того, как он не так давно едва не сломал ей шею, и брызгая слюной орал, как сильно ее ненавидит и желает ей смерти. И то, как медленно, но верно, она переставала замечать и порой даже отталкивать меня.
Что это за странная эмоциональная связь сложилась между Китнисс и Питом? И когда именно она стала значить больше, чем то, что всегда было с ней у нас? Если она просто чувствовала себя обязанной Питу из-за того, что когда-то он спас ей жизнь, бросив хлеб, то она уже давно вернула ему этот долг, когда на арене пошла добывать для него лекарство, рискуя своей жизнью. А может это связь двух людей, переживших тяжелые события? Или уже давно что-то гораздо большее?
В любом случае слова о «возлюбленном», произнесенные Финником резанули мой слух. Он сказал это таким тоном, будто на сто процентов был в этом уверен. Значило ли это, что она делилась с Одэйром своими секретами, пока они проводили время вдвоем в тринадцатом, или еще раньше? Как бы там ни было, я не хотел этого знать. И не хотел не больше никогда слышать этих слов, сказанных в отношении пекаря.
Выпустив Пита из рук, я отошел в сторону, не вмешиваясь в то как Левий и остальные заботятся о нем. Его усадили к стене, вид у него был потерянный. Казалось, он и вовсе не слышал, что происходило вокруг, и даже то, как Финник и Аарон спорили из-за наручников, его никак не тронуло. Я по-прежнему был согласен с Одэйром, какой смысл снимать промо вообще, если ничего из этого материала нельзя будет использовать? Ясно же, что агрессия Пита направлена только на Китнисс… и попутно на меня, о чем напоминала ноющая печень и воспоминания о булыжнике, занесенном над моей головой. Да, пожалуй, он хотел убить меня, и сделал бы это, если бы не мое сопротивление и не команда, которая помогла оттащить его от меня. Мне даже было немного грустно, что Китнисс, направившей на него свою стрелу, не дали сделать выбор между Питом и мной. Я бы на это посмотрел. Правда жаль, что скорее всего, с того света.
Предложение Одэйра предать земле останки семьи Мелларка было встречено группой с одобрением. А Китнисс, словно бы прочитав мои мысли о том, что без нас Питу будет куда спокойнее, предложила ненадолго оставить всех, а самим наведаться в ее дом. Я пожал плечами, выражая молчаливое согласие. Среди всей этой суеты и эмоционального накала только один Одэйр сейчас действовал на всех как холодный компресс, и я был благодарен ему за участие. Изо всей компании прилетевших в двенадцатый доверие, кроме Китнисс, внушал лишь он один, и уж если я собирался сопровождать Китнисс к ее дому, я был рад, что было на кого оставить Мелларка.
Поведение же Варис продолжало меняться с той же частотой, что и погода в горах, но не мне судить о женском постоянстве. Люция все больше напоминала мне хамелеона своей переливающейся, подстраивающейся под окружающую среду, людей и обстоятельства, шкурой, такой же фальшивой и ненадежной, как торжественные речи Сноу. Но кто я такой, чтобы осуждать ее за это? Каждый выживает так, как может, и, если она выбрала такой путь, что ж, это ее дело. Но несмотря на это я думал, что лучше бы мы были просто врагами, вынужденными временно работать вместе, и в этом не было бы ничего ужасного, - тяжелые времена порождают тяжелые решения, - но так хотя бы было честнее, чем этот мнимый союз. Все было бы лучше, чем наблюдать все эти неумело завуалированные подколки, призванные сделать все, чтобы уязвить меня, но на деле приносящие не больше пользы, чем корзина без дна. Ту хотя бы можно было бы пустить на растопку.
Как только Люция отпустила Китнисс, о чем-то пошептавшись с ней без посторонних ушей, мы развернулись, оставляя нашу компанию позади и направляясь к деревне Победителей, единственному сохранившемуся здесь нетронутому месту. Уходя, я не упустил возможности одарить Пита прямым тяжелым взглядом. Не знаю, насколько разрушительна сила его ненависти, но пусть даже не надеется, что со мной или с ней что-то случится. Никто сегодня не умрет, Мелларк. И даже ты. Как бы тебе того ни хотелось.
От бывшей пекарни мы с Китнисс удалялись очень быстро, шагая рядом в молчании. Обычно белоснежные дома деревни были покрыты сажей, выпавшей вместе с осадками после бомбежки, так что наши ботинки оставляли следы и на мощеных белым камнем дорожках, и на светлом полу дома Китнисс. Но нас это не беспокоило. Пока она искала что-то в шкафах, я прошелся по первому этажу, задержавшись только на кухне у стола, на котором я лежал после того, как меня высекли плетью на площади, а она сидела рядом, пробегала пальцами по моему лицу, гладила мои волосы, и поцеловала. В тот момент, несмотря на физическую боль, я был счастлив, но сейчас воспоминания принесли лишь печаль. Я только сейчас понял, как я устал. Я устал все время быть кем-то третьим, кем-то лишним, ненужным. Как будто я получал наказание за преступление, которого не совершал, словно неся вину за то, что это не я попал на арену, не я был искалечен и взят в плен. Как будто я расплачивался за то, что посмел выжить там, где тысячи должны были умереть, за то, что после того, как Хеймитчу и Платарху удалось вытащить Китнисс с арены, я позволил себе эту неслыханную дерзость, - мечтать о том, какой станет наша с ней новая жизнь, в которой она и пекарь больше не будут связаны обещаниями, и в которой мне больше не придется скрываться от посторонних глаз, чтобы обменяться с ней торопливыми, будто украденными поцелуями. Мы с ней так подходили друг другу, будто были созданы из одного теста. Уж пекарь должен был в этом хоть что-нибудь понимать. Я знал, какое выражение появляется на ее лице, когда она, затаив дыхание, натягивает тетиву своего лука, не спуская глаз с добычи. Знал, как она бесшумно ступает по листве, двигаясь среди деревьев, словно диковинная и никем ранее не виденная хранительница леса, как смешно она морщит нос, задумавшись над чем-то. Какими теплыми, податливыми и отзывчивыми могут быть ее губы. И черт бы побрал этого Мелларка, если бы я хоть на секунду, целуя ее, почувствовал себя вором. Она была моей гораздо раньше, и ни одна дурацкая арена, дурацкий хлеб, дурацкий пекарь не могли бы этого исправить. В глубине души я всегда знал, что нам суждено быть вместе. И проблема была совсем не в том, что Китнисс скрывала от самой себя свою ко мне привязанность, а в том, что она любила еще и Мелларка. Только глупой, жертвенной, противоречивой любовью, выросшей больше на сострадании, взаимопомощи и чувстве долга. Так что даже будучи не в себе, закрытый, закованный в наручники Пит все равно стоял между нами незримой стеной, словно призрак, которого никто не видит, но все ощущают его присутствие. Но то, что ее любовь к нему была неправильной, неестественной, не делало ее менее явственной.
Прикоснувшись пальцами к столешнице, я провел по ее гладкой поверхности, краем глаза замечая, что она вошла на кухню.
- Что ты ко мне чувствуешь, Китнисс? – спросил я, бросая на нее полный горечи взгляд. – Знаешь, я ведь тоже не железный. Прости, что меня не пытали как Мелларка, но не думай, что я пережил меньше, чем он.

Отредактировано Gale Hawthorne (Чт, 14 Апр 2016 23:42)

+2

32

Вставай и иди. Хватит сидеть на месте. Делай хоть что-нибудь. Перестань быть грузом, который тянет всё на дно. Соберись, Китнисс. Посмотри вокруг. Да, ты виновата, живи с этим. Умри с этим. Но сейчас перестань сидеть сложа руки. Это еще не конец. Пит всегда подставлял свою спину, закрывая твою. Гейл жил и ради твоей семьи тоже. Хэймитч вытащил тебя с Арены. Не плюй на чужие старания. Они верят, и ты поверь. Верни им то, что они увидели на Жатве - девочку, которая ради сестры вызвалась добровольцем. Девочку, которая ценит чужую жизнь. Девочку, которая оплакивает ее конец. Девочку, что не желает мучений даже врагу. Верни им Китнисс, которая всегда была сильной ради тех, кого любит. Китнисс, ты ведь любишь их. Встань и иди, ты не имеешь права топтать чужие старания.

Мне иногда кажется, что в моей голове живут двое. Один из них устал, он больше ничего не хочет делать. Он не видит в этом смысла, и поэтому нашел себе темный угол, в котором может доживать то, что осталось. Он закрылся ото всех, не подпуская к себе ни на шаг. Он постоянно винит себя, закапывая тем самым все глубже. Вбивая по шею в землю, а затем и с головой. Паника охватывает его, но в то же время ему комфортно - ведь он знает, что заслужил все это. Ему так будет лучше - знать, что так он замолит свои грехи. Он впитывает в себя всеобщую ненависть, несбывшиеся надежды. Он - виновник каждой смерти. Не будь его, всего бы этого сейчас не было. И каждый раз, когда эта мысль выжигает его сознание, он закапывает себя все глубже и глубже. Воздуха все меньше, вины все больше. Он закрывает глаза и просто исчезает, но даже после этого он будет страдать и дальше.
Но есть и второй. Он, хватая за ворот первого, постоянно выбрасывает его на свет, заколачивая всевозможные пути к отступлению. Он постоянно кричит, заставляет встать, а первый, бедолага, не в силах сказать слова против, подчиняется. Словно безвольная кукла. Он идет, куда скажут, ему больше некуда пойти в итоге. Просто нет выбора. Убьют там, убьют здесь - какая в итоге разница? И сейчас второй заколотил последний путь к отступлению.

Я встаю, все также смотря под ноги и прижимая к себе блокнот и куклу. Большим пальцем правой руки поглаживаю рукоять лука. Шаг, еще один, и еще. Я прохожу мимо места, где только что была борьба. Пит успокоился, остальные напряжены, в ожидании еще одного сюрприза.
- Китнисс, можно тебя на минуту? - резко поднимаю голову, глядя на Люцию. Киваю в знак согласия, следуя за ней. Смотрю на ту внимательно, ловлю каждое слово. Она снова права, я соглашаюсь. В это трудное время сложно сохранять спокойствие, трудно засыпать и просыпаться с мыслью, что это будет еще один очень сложный день (но ведь он будет!). Тяжело от мысли, что до конца дойдут не все, если конец когда-нибудь настанет (и уже неважно, чья будет победа, но ведь всегда хочется удачи на свою сторону, верно?).
- Я сделаю все, что от меня зависит, - говорю правду, говорю уверенно. Губы в итоге, конечно, еще дрожат, но это нервное. Пройдет. - Я не убегу, Люция, - и этим я, скорее, убеждаю только себя. У меня получается. Каждый из них чем-то пожертвовал. В большей или меньшей степени - глупо сравнивать. Это война, здесь страдают все одинаково много. Мы можем бесконечно злиться на жителей Тринадцатого, за то, что они столько лет сидели под землей, и их обошли Голодные Игры стороной. Мы можем злиться на жителей Второго за то, что миротворцев тренируют именно там. Мы можем злиться друг на друга за то, что не смогли сделать невозможного. - Я знаю, как важно то, что мы все равно вместе. Мы живы. Мы способны свернуть кровь всему Капитолию, - коротко улыбаюсь. - Мы только возьмем кое-какие вещи и назад, - еще раз киваю Люции, и мы с ней расходимся в разные стороны.

От пекарни до Деревни Победителей идти минут десять. В нынешнем состоянии Дистрикта - может пятнадцать. Конечно и сейчас есть вариант значительно сократить путь, но мне до сих пор не по себе от того хруста костей, что раздавался под ногами. Это слишком. 
Мы с Гейлом шли всю дорогу в молчании, если не считать того короткого "идем?" еще возле пекарни. В голове совсем пусто, и я лишь смотрела себе под ноги. А Гейл думал сейчас о чем-нибудь? Он спасал людей, когда была бомбежка. Гейлу видятся картины того дня во снах? Считает ли он себя виноватым? Я искоса смотрю на него - молчаливый, серьезный, сосредоточенный. Что с нами стало? Но это так и осталось немым вопросом. Не уверена, что получу ответ. Не уверена, что каждый из нас хочет его знать. И даже вопрос "ты в порядке?" звучал бы сейчас глупо. Так к чему нарушать тишину?
Ноги, наконец, ступают по каменной дорожке. Я останавливаюсь, чтобы оглядеться. Эти дома всегда выглядели нелепо на общем фоне. Сейчас они выглядят еще более нелепо. Вокруг кладбище, а здесь пирующая красота, словно вокруг ничего и не происходило. Из каких соображений это место вообще не было тронуто? Вдруг кому-то захочется остаться здесь и переночевать? Может и сейчас внутри кто-то есть?
Гейл открывает двери, пропуская меня первой в дом. Я как-то неуверенно переступаю порог, снова остановившись. Странное чувство, будто попал в другой мир. Он отличается внутри дома и вне его, и такая белизна и спокойствие пугают даже больше, чем разруха вокруг. Просто потому, что не знаешь, чего ожидать. 
Я сложила лук, куклу и блокнот на тумбу в коридоре. Сама пошла к шкафу, чтобы достать оттуда охотничью сумку. В том же шкафу висели некоторые вещи отца - все, что осталось. Я их закинула в сумку первым делом. Даже сейчас мне сложно с ними расставаться. Смешно, но и память об отце придает мне сил. Он научил меня всему, что я знаю и умею. Это он дал мне возможность выжить когда-то, даже уже без его участия. Следом за вещами отправилось и фото отца в рамке, что стояло в гостиной. Потом кукла и блокнот, что попутно захватила, идя по коридору. Оставалось забрать мамины травы и некоторые вещи из моей комнаты.
Первым делом я пошла на кухню, закинув ручки сумки на плечо. На кухне был Гейл. Я на секунду застыла в дверях, смотря на то, как он положил руки на стол. Тот стол, на котором он лежал с рассеченной кровавыми полосами спиной. Мне было так страшно тогда. Это было бы ударом в сердце - потерять его. Нужно ли говорить, что я даже не задумывалась над тем, броситься ли его закрывать собой, когда миротворец в очередной раз занес плеть для нового удара.
- Что ты ко мне чувствуешь, Китнисс? - я все еще смотрела на его руки, даже когда Гейл повернулся в мою сторону. Теплые и сильные. Я помню, как они касались щек, губ, волос. Наш поцелуй, о котором знал Сноу, был как снег среди жаркого дня. И этот вопрос тоже. Я сначала ужасно разозлилась. Как он вообще сейчас может думать об этом? С другой стороны - мы оба понимаем, что иногда между нами общение уже просто не ладится. Смешно, но речь хотя бы о простом общении. Я теперь слишком остро на все реагирую, а Гейл мне в этом не уступает. – Знаешь, я ведь тоже не железный. Прости, что меня не пытали как Мелларка, но не думай, что я пережил меньше, чем он.
Я поднимаю взгляд на Гейла, но тут же его отвожу. Я не знаю, что ответить. Я не знала, что на это сказать после 74-х, я не знала, что сказать во время Тура Победителей. Я не знаю, что сказать ему на это и сейчас. Мне отчего-то стало стыдно, и это злит меня еще больше. Я прохожу на кухню, попутно сметая мамины баночки и коробочки с травами и лекарствами с полок сразу в сумку. Я чувствую на себе его взгляд. Он ждет ответа. Мне даже кажется, что Гейл злится. Я его хорошо понимаю. Я тоже на себя злюсь. За то, что до сих пор так и не поняла, что чувствую к Гейлу, а что к Питу. Я знаю, что они мне оба дороги. Я не хочу их терять! Но, в конечном итоге, Гейл заставляет выбирать, и это раздражает еще больше. Пит меня ненавидит, я всю свою жизнь буду чувствовать себя виноватой перед ним, а Гейл в итоге страдает, смотря на все это. Никогда бы не подумала, что я стану участницей такого любовного абсурда.
- Гейл, пожалуйста.. - я ставлю сумку на стол, стоя сейчас напротив Гейла. Я, как и раньше, смотрю на него, и понимаю, что кроме какого-то сожаления - на моем лице больше ничего не читается. Но и просто промолчать, было бы нечестно. - Я знаю, что ты пережил не меньше. Я помню, как ты умирал у нас на столе, здесь.. Мне тогда казалось, что это все. Мне было так страшно, - я умоляюще смотрю на него. Не заставляй меня делать этот выбор. Не уходи. Ты нужен мне. - Мне не хотелось оставлять тебя ни на минуту, и я не хочу терять тебя сейчас, - я выпаливаю это, опуская взгляд, и, сделав шаг вперед, утыкаюсь лбом Гейлу в грудь. Еле заметное касание, и мне кажется, что он сейчас снова просто уйдет.
Ты знаешь обо мне все. Я доверяю только тебе. Я знаю, что в любую минуту ты придешь на помощь, и я хочу верить, что и ты знаешь, что я всегда приду к тебе, когда это необходимо. Неужели это все так ничтожно мало? - Гейл,.. - я снова поднимаю взгляд. Не уходи. Только не ты.

+4

33

Китнисс и Гейл скрываются из виду, оставляя у Финника чувство, которое заставляет менее сдержанных людей грызть ногти и кусать губы. Он провожает пару взглядом, напоминая себе, что они больше не на Арене и нет необходимости приглядывать за Сойкой. Но всё же отрыв от группы чреват последствиями. В развалинах могли остаться несработавшие фугасы, а в доме Китнисс - так вообще смертоносный сюрприз, оставленный для неё президентом. Из всех присутствующих это, кажется, понимает лишь пилот, но у него, как и у Финника, нет права голоса.
Неприятное состояние, похожее на досаду ментора, который наблюдает, как его трибут сам несётся в пропасть, овладевает Финном. После того, как они с Крессидой сняли эпитафии погибшим коллегам, агиткомпания Сноу решила дискредитировать Одэйра, повесив на него смерти его подопечных. Для этого использовали оставшегося в живых победителя из Четвёртого. Финник даже не был уверен, что Рон говорил, как Мелларк, из-под палки. Он всегда завидовал популярности соотечественника и был недоволен тем, что ментором назначали не его. 
Объяснять Рону цену этой самой популярности было бесполезно. Спасибо, хоть не заявил, что Финник страдал сатириазисом и переспал с половиной Капитолия по собственному желанию. Видимо, шавки президента решили, что будет эффективнее сделать вид, будто фильма, попавшего на экраны во время спасения Энни и Пита, не было вовсе, чем опровергать ролик, ещё больше привлекая к нему внимание. Койн утверждала, что задача повстанцев - переубедить и таких сомневающихся, как Рон. Финник подозревал, что это мало реально, однако спорить с железной леди не рисковал.
- Говорит Финник Одэйр. Победитель 65-х Голодных Игр из Четвёртого Дистрикта, - произносит он, помня наставление Бити использовать эту формулу каждый раз на тот случай, если удастся передать один только звук без изображения, - сейчас я обращаюсь к его жителям. Вы никогда не голодали, как Сойка, - популярный ролик про хлеб наверняка посмотрел уже каждый гражданин Панема, - и наверное, думаете, что вам не грозит уничтожение, потому что вы делаете всё, что вам говорит правительство, - Финник огляделся, - я стою сейчас неподалёку от пекарни, которая раньше принадлежала семье Мелларка. Когда Пит был вынужден лгать во славу Капитолия, его родители были уже мертвы, . Президент не удосужился ему сообщить об их смерти. Возможно, бомбы падали на их головы именно в тот момент, когда Мелларк давал интервью Фликерманну. Давай, Цезарь, придумай остроумный комментарий по этому поводу, у тебя всегда это выходит на ура! - Финник поддел носком сапога обломок обгорелого камня, снова обращаясь к тем, среди кого рос, - вы, как и я, знаете, что море умеет уничтожать грязь. Оно обтачивает самые острые куски стекла и залечивает самые страшные раны. Пришло время очистить нашу страну, - Одэйр сделал паузу, колеблясь, но набрался духу и продолжил, - так же, как во Втором Дистрикте из каменщиков делают штурмовиков, в Четвёртом из рыбаков, работников консервного завода и охотников за жемчугом делают шкиперов, лоцманов и капитанов для военно-морского флота. Эта информация засекречена, а для жителей Дистрикта придумана отговорка, что эти силы существуют для защиты от внешних угроз. Если вы не перестаньте сидеть сложа руки, то однажды у вас может просто не оказаться берега, к которому причалить.

+5

34

Люция поддерживает идею о том, чтобы разделиться, и выходит так, что Хоторн и Сойка отправляются к дому последней вдвоем и без лишних глаз, сама Люция предлагает Финнику начать работу над материалом для промок. Левию не нравится тройное разделение, но все решено. Он остается с Мелларком посреди руин пекарни, и тот, осматриваясь, останавливает на нем тяжелый, полный тоски взгляд. Он извиняется за произошедшее, но прощать-то и нечего.

- Да я тоже бы п-предпочел, чтобы за тебя была красивая девчонка, а то всех разобрали, - отзывается Левий, подходя. – Однако, братишка, не мы с тобой решаем, кому и зачем лететь.

Здесь будет сложно отыскать останки, если они вообще тут есть. Наверное, как и многих, родителей Мелларка налет настиг, когда они, заслышав приближение авиации, пытались бежать. Однако если парню станет легче даже от того, что они оставят могилу пустой, сложив надгробие из обломков дома, Левий готов долбить эту промерзшую землю. А Пит словно видит все вокруг таким, каким оно было прежде, когда его семья была жива, и воскрешает своих родных вслух. Левий не трогается с места, слушая его и давая ему эти минуты, которые вообще-то очень и очень дороги для задания, но стоят еще дороже для Мелларка. Просто Левий знает, что говорить о семье, которой больше нет, трудно, и решиться на это важно. Потом может не найтись шанса или - скорее даже - сил. А Пит словно спохватывается, вспоминая о лопатах.

- Да, идем, п-попробуем отыскать хоть что-нибудь, - Левий помогает ему подняться, и Пит идет вперед, глядя под ноги и всякий раз будто бы вздрагивая от хруста его дома под сапогами.

Сарай, конечно, пострадал, сложился как карточный домик и обгорел, но Левий поднимает обломки, пытаясь отыскать хоть что-то, и находит лопату. Черенок обуглился, но остался крепким. Подойдет. А еще он стучит по земле там, где расчистил ее, добираясь до инвентаря. Пол в сарае был земляным, теперь – покрытым пеплом.

- Я могу копать здесь, - говорит Левий, поднимая на Мелларка глаза. Чертовски сложно говорить кому-то о том, что там, где они стоят, может быть место для захоронения останков родных, потому что земля здесь легче. – Или там. Думаю, лучше – там, - и указывает на старое дерево, обгоревшее и расколотое надвое. Наверное прежде оно было в центре двора… Теперь не разберешь.

Он не может доверить Питу копать. Увы, парень нестабилен. Вокруг только лом и руины, и если родители могли остаться здесь, то где их искать? Что если они пытались спрятаться в надежде, что смогут спастись?
Спастись. От налета.
От налета. Левий знает, как сбрасывать бомбы, чтобы не спасся никто… Пилоты Капитолия никогда не увидят того, что они совершили. Даже если им покажут это в промках в прорванном эфире. Нужно стоять здесь и видеть, осязать, чувствовать. Надо же, парадокс. Пилот может убить множество человек одним нажатием кнопки пуска, но никогда не увидит никого из своих жертв в лицо. Это дает странное ощущение чистоты рук. Обманчивое ощущение. Об этом был адресованный ему взгляд Люции, когда они ступили на землю? Она в нем увидела того, кто подобное может совершить с ее домом, если будет приказ?

- Я знаю, каково это – п-потерять всех близких, - вдруг произносит Левий. – Мои родители, моя младшая сестра – все ушли рано... Болеть не п-перестанет никогда, - он редко говорит о семье и уж тем более о том, что он до сих пор чувствует. Но ведь за честность нужно быть честным? - П-Пит, одно только. Как мы найдем их? У нас немного времени, п-прости. Ребята скоро вернуться, и вам нужно будет снимать. - Конечно, не здесь, но... время не в их распоряжении все равно. Здесь опасно, и все они как на ладони.

...

+4

35

Я плетусь за Аароном следом, стараясь не думать о том, куда я могу наступить. Я безумно благодарен Аарону. Я не могу подобрать слов, чтобы выразить как... пусть некогда я и не лез за фразой в карман. Сердце сжато в комок. И будто бы к горлу подкатывают слезы, но... Но мне чуточку легче, самую малость. От того, что Левий отнесся ко мне... по-человечески? К переродку по-человечески? К сумасшедшему по-человечески? Только подумать, что его дистрикт, его дом принял нас тогда, когда дома у нас больше не было. Они кормили и одевали моих собратьев, и ничего не требовали взамен, как этого требовал Капитолий. Я плетусь следом за Левием и думаю о том, что я бы пошёл за ним и в военный отряд. Вдруг в голове моей формируется совершенно четкое, совершенно отчетливое желание. Я хочу озвучить свою мысль, но что-то хрустит под моей правой ногой и я невольно зажмуриваюсь, останавливаюсь, пытаюсь продолжить дышать, а затем быстрее шагаю вслед уходящему Левию.
Но всё же я отстаю ненамного, когда вдруг среди явно развороченных кем-то обломков - быть может это был кто-то из нашей команды? - вижу лист пергаментной бумаги. Я хмурюсь и опускаюсь на корточки, пальцами связанных рук очищая его от пепла и земли. Ещё, ещё, пока, наконец, не вынимаю полностью рисунок. Да, это рисунок. Я вдруг вспоминаю его. Из далекого-далекого прошлого, которое, кажется, было вовсе не со мной. Я провожу грязным большим пальцем по краю, где бумаги касался мой карандаш. Да, я помню как рисовал это!
Догоняю Левия, когда он уже около дерева с лопатой в руке. Я бы хотел помочь, но, наверное, мне не стоит давать в руки ничего тяжелее листа бумаги.
Я сажусь на край дерева рядом с Аароном, держу в руках листок. Поднимаю голову на мужчину, когда он начинает говорить. Смотрю на него, смотрю ему в лицо, когда чувство внезапной солидарности окидывает меня с головой. В этом чувстве нет ничего радостного, ничего хорошего, так почему же мне стало легче? Я немного хмурюсь...
— Спасибо, - тихо говорю Аарону. Надеюсь, он понимает о чём я.
Вновь опускаю глаза к рисунку, немного поглаживая краешки пальцами.
— Не нужно искать, - я немного мотаю головой, всё ещё не сводя взгляда с картинки. — Я понимаю. - Затем встаю и подхожу к Аарону, показывая ему, несколько неловко, этот обугленный край холста. На нем четыре лица, четыре человека. Мать, отец и два брата, все сидят за столом, может быть это ужин, может обед. И... эта странная безмятежность на их лицах, непривычная, что застыла под четкими штрихами моего карандаша. Я хотел бы помнить их такими. Всегда помнить такими.

Когда могила достаточной глубины, я нагибаюсь и кладу аккуратно рисунок прямо по центру. Поджимаю губы, сдерживая слезы изо всех сил. Они никогда не любили слез. В нашей семье было не принято показывать слабость. И я буду чтить это. Буду всегда помнить то, чему меня учили. Ведь семья - самое дорогое, что есть у каждого человека. Те люди, которые любят тебя просто так, потому что ты - их часть. Пусть наша семья не была идеальной, пусть так. Но ведь родных не выбирают, верно? Для меня, где бы я ни был, они все равно будут единственно близкими людьми.
— Аарон, - я подаю голос только тогда, когда рисунок полностью скрывается под землей, на на небольшом холмике мы ставим две скрепленные палки, похожие на крест.
— Я хотел бы стать пилотом. - Я жмурюсь от бьющего в глаза солнца, пытаясь смотреть на Левия. — Но ведь мне не дадут этого сделать, верно? Потому что я псих.

Свернутый текст

Ребят, давайте к планолету стекаться потихонечку. Я думаю, кадры со мной можно было снять, пока я копался с листочком или пока мы закапывали могилку... Я всё равно нихрена не обращаю внимания на окружающий мир))

+5

36

Мы прохаживаемся среди обломков и я направляю камеру снимать те или иные вещи, да, погибших людей и их разрушенные дома. А ничего другого не остается, потому что в этом вся жестокость войны и как бы противно мне ни было, но люди должны знать, что никакая пощада или милосердие Сноу их не ждет. Бомбежки тоже не будет, но что-то мне подсказывает, что нынешняя жизнь жителям дистриктов покажется потом раем.
Финнки говорит на камеру, обращаясь к людям. Он – один из символов Революции и я бы не хотела оказаться на его месте. Нет ничего хуже подпитывать чужие надежды, когда и сам не уверен в результатах. Да, мы храбримся, мы выживаем и боремся, ради людей. Но здесь бы свой груз вынести, не то что груз всего Панема. А они ведь всего лишь дети, которые оказались не в том месте и не в то время.
Я подбираю камень, который видимо когда-то был частью детской комнаты, потому что все еще можно различить, сквозь сажу и пепел рисунок кусочком угля. Я бы не хотела такой жизни для своих детей. Такой смерти. Может, оно и к лучшему, что у нас с Ремом не получалось завести детей, не знаю, что делала бы, если бы у нас был ребенок. А может быть, если бы он был, то ничего бы этого не произошло и я не попала бы в Тринадцатый. Но что толку думать о том, чего я никогда не узнаю.
Мы возвращаемся к Питу и Аарону и глядя на то, как старательно и не без особых усилий, Левий выкапывает небольшую могилу в промерзшей земле. Говорить что-то совсем нет желания и я только наблюдаю за этой картиной, молча соглашаясь, чтобы оператор это снимал.
А как похоронили Рема? Как похоронили отца? Неужели так будет выглядеть мой дом, после бомбежки? Тоже ничего не останется. И снова наш разговор с Аароном врезается в мозг, когда он сказал, что если бы только можно было избежать жертв и захватить только штаб. Нельзя. Потому что наши будут обороняться, глотку рвать, чтобы защитить свои порядки, свои устои, свою жизнь. Я бы тоже так делала.
- Вот. – протягиваю Питу обгоревшую прихватку, рисунок на которой превратился в какого-то дикого монстра. – Нашла. Не знаю, из твоего ли дома… - я искала специально, чтобы были не только кости чужих людей, не только камни или воспоминания о прошлом. Должно быть что-то материальное. – Мы сюда больше не вернемся, Пит. Попрощайся сейчас.
Незаметно подгребают и Китнисс с Гейлом и камера, конечно, направлена на них обоих, потому что их слова не менее важны, чем слова Финника.
- Отснимем Китнисс с Гейлом и двинем в сторону транспорта. Нам не стоит здесь задерживаться, нас могут засечь.

+4

37

Взгляд Китнисс блуждал с одного предмета на другой, по моим рукам, плечам, но она как будто боялась поднять глаза и посмотреть мне в лицо. Словно, если бы она это сделала, я прочел бы все ее секреты. Но она забывала о том, что мы уже очень давно слишком хорошо знали друг друга. Пять лет мы были связаны общими стремлениями и мечтами, шли вперед по одной дороге рука об руку, словно две половинки одного целого. Разве есть те секреты, что я еще не знаю, и что уже не успел прочесть по выражению ее лица, движениям ее тела? Я видел их все, я ведь не слепой. Она тянулась к ненавидящему ее Питу, - он был чудовищем, но только не в ее глазах. Он уже успел занять важное место в ее жизни, отодвинув меня на задний план. Это она скрывает? Напрасно, это видят все, и даже Финник Одэйр в этом не сомневается.
Я никогда не испытывал сожалений по поводу того, что Китнисс не убила Пита в тот момент в финале семьдесят четвертых голодных игр, когда правила игры вдруг вновь внезапно поменялись. Я понимал, если бы тогда она вонзила стрелу в его грудь, это бы сломало ее, и она вряд ли смогла бы когда-нибудь оправиться от этой травмы. Она сделала все правильно, не о чем жалеть. Из песни слов не выбросишь, даже если сольная партия досталась другому.
Я все еще ждал ответа, но Китнисс отстранилась, находя на кухне более интересные занятия, чем объяснение со мной: со своим лучшим другом, кузеном, или кем я там был для нее? Она в растерянности скидывала в сумку все, что попадется под руку. Я же прислонился к столу, просто молча наблюдая за ней, и думая, что неужели она так и не найдет для меня никаких слов?
Когда Китнисс наконец подошла ко мне, закончив попытки отсрочить окончание нашего разговора, я посмотрел на нее тяжелым взглядом, догадываясь, что она ответит вовсе не то, что я хотел бы услышать. Я не сомневался, что ее слова о том, что она боится меня потерять, правда, но разве она сама верит, что мне теперь будет этого достаточно? Мы уже не те, что раньше. Она теперь зовется «Огненной Китнисс», а я зря не боялся обжечься. Глядя на ее каштановую макушку, покоящуюся на моей груди, чувствуя ее руки, обвившие меня, я думал о том, что мог бы простоять вот так вечность. Правой рукой я заправил прядку волос, выбившуюся из прически Китнисс ей за ухо, и приподнял ее подбородок, заставляя посмотреть мне в глаза.
- Все сложно, да, Кискисс? – тихо спросил я, перемещая пальцы на ее щеку, а затем проводя по скуле, гладя нежную кожу. – Китнисс, которую я знаю, всегда боролась. Так борись за то, чего ты хочешь. Так чего же ты хочешь? – запустив руку в ее волосы, я обхватил ее затылок и настойчиво приблизил ее к себе, целуя в губы, смешивая наше дыхание, перемещая свои руки ей на спину, гладя и сминая ее одежду ладонями, прижимая к себе ее тело так крепко, словно еще немного, и мы сольемся воедино. Она говорит, что я нужен ей? Так пусть поймет, что такое действительно нуждаться в ком-то так, как нуждаюсь в ней я. Пусть не обманывает себя в том, что слишком много беспокоится о революции, о своей семье, и что ей просто некогда думать о чувствах. Ведь разве их можно просто отключить, отложив до решения важных проблем? Они или есть, или их нет, так что не нужно прикрываться тем, что голова забита более важными вопросами. Если ты живешь, дышишь, и до тех пор, пока сердце отбивает пульс, ты не сможешь быть равнодушным к тому, кого ты действительно любишь.
Оторвавшись от ее губ, я прислонился своим лбом к ее и закрыл глаза, гладя ее волосы и стараясь выровнять дыхание. Вот мой ответ, Китнисс, другого не будет.
- Скажи мне, что любишь Пита, и я уйду с вашей дороги, - хрипло прошептал я, не сдвигаясь с места и думая о том, что одним словом можно сделать гораздо больнее, чем ста ударами плети.[AVA]http://savepic.ru/9227334.png[/AVA]

+3

38

Руки сами тянутся к нему, ладонями проскальзывая по спине. Я прижимаюсь к Гейлу, зажмурившись. Пальцы сжимаются в кулаки, сдавливая собственные ладони до боли, до ломки в запястьях. Я машинально вздрагиваю, когда Гейл легко касается кожи, убирая прядку волос за ухо. Даже отстраняюсь немного, словно боюсь. Мне некомфортно находиться в этом доме, никогда комфортно не было. В свете настоящих событий - это даже глупо, стоять здесь и сейчас, и выяснять отношения.
Это словно дежавю. Так уже было однажды. Перед туром победителей. Мы стояли с Гейлом недалеко от его дома. Тогда он поцеловал меня впервые. Я стояла шокированная его поступком. Но этих нескольких секунд хватило, чтобы вспоминать тепло его губ еще очень долго. Как же я тогда хотела убежать вместе с ним, как же я жалела, что не сделала этого раньше. Но кое-что изменилось со временем - бежать-то больше некуда. Бежать больше не имеет смысла. И к чувству вины перед всем миром, лидирует чувство вины перед Питом.
С каждым днем это чувство вины усиливается. Я никому ничего не должна. Но я хмурюсь, когда Гейл касается своим лбом моего, прикрыв глаза. Сердце колотится как бешенное, будто я бежала слишком долго без остановки. На деле так и было. Да, Гейл, все сложно. Я забилась ото всех в угол, опустила руки, готовая просто сдаться. В какой-то момент я даже сдалась. Мне понадобилось время, чтобы понять некоторые вещи, чтобы разобраться в самой себе, чтобы и правда наконец решить - чего хочу я?
- Я не могу оставить его, - я снова смотрю на Гейла. Если бы я могла исправить все это, я бы это сделала. Но у меня нет такой возможности. - У него больше никого и ничего нет, Гейл, - я беру сумку со стола и быстро выхожу с кухни. - Я буду через две минуты, - бросаю не поворачиваясь, уже взбегая на второй этаж по лестнице. Осталась еще одна вещь, которую я хотела забрать. Наш семейный альбом, где отец когда-то записывал все, что знал сам. Все, что может быть полезно. Не глядя по сторонам, скорее даже просто уставившись под ноги, подхожу к двери, толкая ту рукой. Резкий запах ударил не слабее дубины, что заставило поднять голову. Я закричала прежде, чем успела сообразить, что делать этого не стоило. Прижала ладонь ко рту, все еще глядя в одну точку, словно увидела призрака. Свежие, словно их поставили сегодня утром, и как всегда белоснежные - розы от Сноу. Он был здесь, он знает что я сейчас здесь, он снова все видел. Я вжимаюсь в дверной косяк и не могу и шагу ступить. Поздно ли уже бежать? Все в порядке с остальными? Если здесь действительно кто-то есть, значит нужно всех предупредить, но я не хочу поднимать лишний шум. Да что уж там, я только что это сделала.
Я быстро подошла к тумбе, резким движением открыла ящик, чуть не выдернув его. Достала большую книгу в кожаном переплете и не оглядываясь побежала вниз по лестнице, столкнувшись с Гейлом. - Нужно уходить, - нет времени для объяснений. Это действительно не самое лучшее время для них, но мне показалось, что другого шанса у нас уже не будет. Стоило ли попрощаться? Я ведь делала это столько раз, какой из них станет последним?
Находу я кидаю книгу в сумку, что болталась через плечо. Хватаю лук в коридоре и выбегаю из дома. Нужно вернуться к остальным, нужно знать наверняка, что все в порядке. Я так хотела завернуть еще и в сторону луговины, посмотреть на то место, что действительно было моим домом. Где я оставила свои самые лучшие воспоминания, но теперь мне не представится такой возможности. Я не могу снова рисковать только ради того, чтобы угождать собственной глупости. 
- Не говори никому, пожалуйста, - я не хочу сеять лишней паники. Я снова скидываю на Гейла слишком много, прося его о молчании. И я говорила не о поцелуе, не о нас, а о моем крике. Не знаю понял ли он, что я имею ввиду, но крик наверняка слышал. Что уж там, мне иногда казалось, что мои ночные крики от кошмаров доносились даже до Хэймитча, который пьяный в стельку спал в своем доме, уткнувшись лицом в чашку с остатками какой-то еды.

Когда мы вернулись к площади, все стояли возле дерева. Они были чем-то заняты. Я подумала, что они давно все отсняли и ждали только нас, даже буркнула еле внятно "извините за ожидание". И только подойдя ближе, увидела кривое подобие надгробий. Я не стала заострять на этом свое внимание, просто отвернулась. Не думаю, что это вообще нуждалось в комментариях, а я оратор от Бога. Таким как я лучше вообще рот не открывать.
Мне хотелось поскорее покинуть Двенадцатый дистрикт, даже не смотря на то, что он был мне домом и то, что я так рвалась сюда. Но нужно было отснять промо-ролик со мной, увильнуть не получится, но у меня есть, что сказать.

Отредактировано Katniss Everdeen (Вс, 1 Май 2016 17:58)

+3

39

Это так естественно, так правильно, так, как и должно быть. Наши объятия, - словно глоток воды после долгой жажды. Когда пьешь и думаешь, что, наверное, никогда не сможешь напиться. Всего на секунду Китнисс позволила себе забыться и прильнуть ко мне всем телом. Мы с ней словно две части одной сломанной вещи, которые, если приложить, идеально подходят друг к другу, не хватает лишь клея, чтобы вновь соединить обломки. Но тот клей, который скреплял нас раньше, словно испарился, просочился сквозь пальцы, оставляя оголенные участки, которые ничем нельзя закрыть. И теперь я уже не знал, чем именно был этот порыв с ее стороны, желанием продлить мгновение нашей близости, или всего лишь сиюминутной прихотью.
Так было даже хуже. Я никогда не хотел этого, - жалких крох с барского стола, мне не нужно, чтобы она целовала меня так, будто ворует яблоки в чужом саду, словно делает что-то плохое. Этим она причиняла лишь боль. Лучше бы она сразу оттолкнула меня, не отвечала на поцелуй, не подавалась вперед, пробегая ладонями по закованной в форму спине с бессознательной уверенностью находя под ней старые шрамы, так, словно тысячи раз касалась их и знала наизусть. Несколько лет мы постепенно прирастали друг к другу, сплетались воедино, и сейчас разве я мог легко оторвать ее от себя? Мы уже были накрепко связаны невидимыми нитями, и теперь, отдаляясь друг от друга и вновь сближаясь, мы то натягивали их до предела, то ослабляли, мучаясь, но не в силах разорвать.
Для меня не осталось незамеченным, что она нахмурилась, когда я прислонился своим лбом к ее, - должно быть, подобное проявление чувств позволено лишь пекарю. Все было понятнее некуда еще до того, как она начала оправдываться. Я перевел взгляд на глянец кухонных шкафчиков, уставившись в одну точку, и убирая свои руки с ее спины, чтобы найти им место в карманах моей куртки. Она посмотрела на меня, объясняя, что не может оставить Мелларка, но я отвернулся, продолжая прожигать взглядом шкаф. Привычно сдерживаемая злость вновь поднималась изнутри, закипала во мне, словно оставленный на огне чайник. Да, у меня есть моя семья, о которой я привык заботиться с малых лет, и семья Китнисс – не чужие мне люди, еще есть куча людей, которые благодарны мне за то, что я помог им выбраться из горящего дистрикта. Но разве наличие других людей, кем бы они ни были, может как-то влиять на мои отношения с девушкой, и почему по этой глупой причине мне запрещено быть с той, которая мне небезразлична? Просто потому, что Мелларку повезло меньше и его семья погибла во время бомбежки? Я не хочу быть циничным, или эгоистом, но разве она сама не видит, насколько нелепы эти отговорки? Ведь раз расклад таков, почему бы ей не уйти к Хеймитчу? У него тоже никого нет, он одинок и несчастен уже очень давно, если не брать в расчет общество никогда не изменяющей ему бутылки виски. Она не может оставить «его», но совершенно очевидно может легко оставить меня, отмахнувшись и отделавшись несуразными оправданиями, - думал я, наблюдая спину Китнисс удаляющуюся вверх по лестнице. Мне было сложно понять, как можно было, не желая никого обидеть, не говоря «нет» мне, но при этом, не обещая сказать и «да», оставляя меня ни с чем, одновременно унизить и Мелларка, считая, что чувства долга будет достаточно для их любви?
Я и сам не понял, что не сдвинулся с места, стоя в той же позе уже несколько минут, пока не услышал крик Китнисс наверху. Не представляя, что могло произойти, я бросился на помощь, но едва ступив на нижнюю ступеньку, встретился с ней, сбегающей вниз. Поймав мой вопросительный взгляд, она бросила только, что нужно уходить, оставляя меня в неведении. Но я привык доверять ей, так что в ответ лишь кивнул, поправляя перекинутое через плечо оружие и следуя к выходу.
- Не волнуйся, - хмуро ответил я на ее просьбу о молчании, - все, что произошло в этом доме, останется между нами, Китнисс, - напоследок окинув глазами комнату, я прикрыл за нами дверь, покидая этот дом, будучи уверенным, что вряд ли когда-нибудь еще появлюсь на его пороге.
Придя на место, где мы оставили нашу команду, мы обнаружили несколько свежих могильных холмиков. Похоже, они, как и мы, даром времени не теряли.
- Смотрю, вы тут закончили, - не без сочувствия в голосе прокомментировал я, - мы тоже. Давайте отснимем последний ролик с Китнисс, и поскорее уберемся отсюда, - предложил я, не сомневаясь, что выражаю общее мнение. Здесь было небезопасно, да к тому же тоскливо. А мне, так вообще еще более тошно, чем когда мы только ступили на эту выжженную мертвую землю. [AVA]http://savepic.ru/9227334.png[/AVA]

+3

40

Левий не упускает момент, когда Мелларк опускается на землю и поднимает лист плотной бумаги с каким-то рисунком на нем, который отсюда не разглядеть. Мелларк смотрит на свою находку, а затем показывает Левию. Никого искать не надо, он уже нашел. Или потерял? Ведь ничего не осталось. На рисунке семья Пита, и узнать это несложно. Красивые, простые и открытые лица, как и у него, но  схваченные живой рукой и запечатленные теперь уже действительно навсегда. Пит все же сможет похоронить родных, потому что вот они сейчас - в его подрагивающих пальцах, которыми он все старается разгладить помятые края.

У Пита есть время, чтобы проститься, пока Левий долбит промерзшую землю, и оказывается, что под мерзлой коркой она рыхлая и черная. Горелая. Запах от нее горький, густой. Левий опирается о лопату, поднимая голову вверх, подставляя лицо небу, но держа в поле зрения Пита, который подходит и бережно опускает лист на дно этой неглубокой семейной могилы. Левий медлит, ждет, пока Мелларк уступит ему место, и берется за лопату, медленно ссыпая землю. Она стучит по бумаге как по крышке гроба, и лица скрываются под нею... Когда с землей покончено, Левий укладывает камни, чтобы сохранить место. Конечно, однажды люди из Двенадцатого вернутся сюда и, быть может, ничего не останется от этой могилы, но сейчас... Он помогает Питу смастерить крест и поставить его.

Мелларк зовет его по имени, и Левий смотрит на него. Мальчишка говорит, что хотел бы стать пилотом, но ведь его, конечно, не допустят, ведь он ненормальный. Левий улыбается.
- Думаю, не дадут, - соглашается он. Левий не считает, что он это всерьез, просто момент такой, когда в голову приходят самые странные и неожиданные мысли, только бы не думать о том, где ты и что только что пережил... - Но если тебе очень захочется п-полетать, я всегда готов составить компанию. Когда небо будет мирным, для меня будет честью доставить тебя туда, где ты захочешь остаться.
Может, это будет отстроенный Двенадцатый, а может новый дом.

Он видит, как возвращаются Люция, Финник и операторы. Они стоят поодаль, но достаточно близко, чтобы видеть, что они делают. Они уже давно там, но приближаются только сейчас. Нужно дождаться Хоторна и Эвердин, чтобы закончить съемку и убираться отсюда. Время действительно на исходе.
Парень и девушка появляются, и терять драгоценные минуты - непозволительная роскошь.
- Да, нам нужно оказаться на отправке через час и шесть минут. Снимайте ролик и выдвигаемся.

..

+1


Вы здесь » THG: ALTERA » Alma Mater » [c] 14.12.3013, dist. 12, There is a place for us


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC